В статье 142 Трудового кодекса РФ закреплена ответственность работодателя за нарушение сроков выплаты заработной платы и иных сумм, причитающихся работнику. Комментируемой статьей предусмотрено, что работодатель и (или) уполномоченные им в установленном порядке представители работодателя, допустившие задержку выплаты работникам заработной платы и другие нарушения оплаты труда, несут ответственность в соответствии с Трудовым кодексом РФ и иными …
РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О РАТИФИКАЦИИ ДОГОВОРА от 2 мая 2015 года N 107-ФЗ О СОЗДАНИИ ПУЛА УСЛОВНЫХ ВАЛЮТНЫХ РЕЗЕРВОВ СТРАН БРИКС Принят Государственной Думой 24 апреля 2015 года Одобрен Советом Федерации 29 апреля 2015 года Статья 1 Ратифицировать Договор о создании Пула условных валютных резервов стран БРИКС, подписанный в городе Форталеза (Бразилия) 15 июля 2014 года, со следующим …
РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ОБ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И АДВОКАТУРЕ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ОБ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И АДВОКАТУРЕ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ 31 мая 2002 года N 63-ФЗ РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ОБ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И АДВОКАТУРЕ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Принят Государственной Думой 26 апреля 2002 года Одобрен Советом Федерации 15 мая 2002 …
Законодательством установлена возможность вернуть деньги после покупки за большинство видов товара. Правда, условия возврата зависят от вида товара, его состояния, а также способа продажи товара. Отчасти мы уже ознакомились с некоторыми условиями возврата денег за товар в статье про замену товара на время ремонта и в прошлой статье про возврат денег за некачественный товар. …
Кутякин С.А. кандидат юридических наук, доцент Академия ФСИН России Понятие и содержание деятельности криминальной оппозиции в исправительных учреждениях уголовно-исполнительной системы России Google+ Исторический опыт показывает нам, что одним из наиболее эффективных инструментов противодействия преступников тюремным властям в условиях лишения свободы было их объединение в тюремные общины. Зародившись в местах лишения свободы, где осужденные отбывали …
Рассмотрение правового измерения феномена суррогатного материнства возможно лишь с не совсем традиционной точки зрения. Прежде всего нужно прояснить вопрос о том, кем являются наши дети, каковы наши с ними взаимоотношения, в каком смысле мы можем считать их «своими». Если исходить из обычных человеческих представлений, что рождающиеся дети являются чистым листом бумаги, на котором родители и общество могут записать все, что им угодно, мы упустим из поля зрения свободу личности, свободу воли. Ребенок, выросший и ставший взрослым, окажется всего-навсего формой, которую вылепила внешняя среда из комочка живой протоплазмы.
Теперь претензии родителей считать ребенка «своим» становятся более понятными: поскольку этот комочек появился в результате слияния именно их половых клеток, они считают, что получили право путем формирования его личности перенести в ребенка копию самих себя! Вот в чем кроется причина, по которой люди хотят завести детей: они видят в них продолжение своего собственного существования.
Конечно же, подавляющее большинство людей не осознают этого стремления и следуют ему инстинктивно, называя это чувством отцовства и материнства. Но это чувство и этот инстинкт присущи и животному миру, и это доказывает, что своими корнями он уходит в проблему зарождения и существования Жизни вообще — Жизни, которая не желает мириться со смертью и стремится к бессмертию, передавая себя, подобно эстафетной палочке, от поколения к поколению. Глобальность этого видения, которое поднимается высоко над обычными житейскими представлениями, заставляет нас осознать, что ни одна повседневная проблема не может быть разрешена без обращения к самим истокам — к Жизни и ее Смыслу.
Однако и родители также являются детьми — вряд ли они согласятся с тем, что являются всего лишь очередными безымянными участниками забега, принявшими эстафетную палочку Рода. Вряд ли они согласятся с тем, что являются всего лишь очередной свежей лошадью, на которую в свое время пересел Всадник — основатель их Рода, чтобы продолжать свою скачку по жизни. Безусловно, мы чувствуем себя самостоятельными личностями, которые имеют творческий потенциал и родились здесь не для того, чтобы стать очередной ступенькой на чьем-то пути, а для того, чтобы проявить в этой жизни себя — развить свои способности и, пустив их в оборот, получить отдачу. Но тогда мы должны признать то же самое и в отношении наших детей! Они тогда также являются самостоятельными личностями, причем изначально, от рождения.
Это означает, что хотя младенец и выглядит совершенно беспомощным и ничего не умеющим, на самом деле все его способности в скрытом состоянии уже присутствуют в нем. Эти способности и составляют его личность, его характер — они являются результатом его наработок, а не передаются ему его родителями. Отсюда со всей очевидностью следует, что личность ребенка, если понимать под ней этот комплекс, уже погружалась в эту жизнь, совершенствуя и проявляя в ней себя, и пришла сюда затем, чтобы продолжить свой жизненный путь. Жизнь в своем поиске бессмертия не упускает ни одной возможности — она ищет его не только в коллективном бессмертии Рода, но и в индивидуальном бессмертии личности.
Итак, роль родителей и их взаимоотношения с детьми получают истинное основание. Мы понимаем теперь, что наши дети, так же как и мы сами, являются самостоятельными и вполне сформированными личностями, — их видимая беспомощность вполне понятна и легко объясняется теми новыми для них условиями, в которые они попали и в которых должны освоиться. К этим новым условиям относится также и полученное ими от родителей новое тело, которым они должны овладеть и о котором должны заботиться. Безусловно, соответствующие необходимые навыки наработаны ими раньше — они и проявляются в виде всех тех «готовых» и необходимых для жизни инстинктов, которыми малыш располагает от рождения.
Таким образом, задача родителей по отношению к их детям — это помочь им в раскрытии их способностей, обеспечить им возможность становления их жизненного пути. А для этого нужно не навязывать детям свои представления об их задачах, а искать и выявлять в детях их скрытые способности и таланты. Нужно помогать им, обеспечивая их защитой и поддержкой на тот период, пока на окрепших крыльях своих талантов они не смогут выпорхнуть из родного гнезда и отправиться в свой собственный полет.
Когда супруги понимают, что многолетние попытки зачать или выносить ребенка оказались безуспешными, когда проделано несколько операций ЭКО (экстракорпорального оплодотворения), также очень дорогих, последней соломинкой остается надежда на добрую фею, которая, как в сказке о Дюймовочке, подарит (или продаст) драгоценный горшок, в котором прорастет семечко.
И что же? Как это ни удивительно, такие феи существуют! Те самые, которые добровольно предлагают почву и удобрения, подходящий микроклимат и приемлемые условия для заключения договора. Остается только грамотно заключить контракт, чтобы, по зрелом размышлении, фее не удалось испариться вместе с выношенным ею семечком.
В последнее время суррогатное материнство получает в нашей стране все более и более широкое распространение. Правда, так до конца и не удалось выяснить, насколько крепка правовая база под этим явлением. Та информация, которая имеется в Интернете, показывает, что желающих родить ребенка этаким нетривиальным способом становится все больше и больше, суррогатным матерям предлагают «нехилые» деньги за их услуги. Последним самым громким примером такой обретшей счастье семьи стала Алена Апина, скромно не сделавшая из этой истории секрета и поведавшая с экранов телевизоров о том, что ее дочку выносила чужая женщина. Несколькими месяцами раньше то же самое проделала Ольга Слуцкер, имевшая аналогичные проблемы.
В Интернете вполне легально вывешиваются объявления как от пар, желающих родить ребенка, так и от мамаш, желающих быть востребованными в качестве инкубатора. И тех и других активно зазывают к себе разные медицинские центры, скромно умалчивая о размерах вознаграждения «мамам» и сумме самой процедуры. Однако, по последним данным, вознаграждение «маме» выражается суммой с четырьмя нулями, а стоимость операции выходит далеко за рамки средней потребительской корзины. Другими словами, позволить себе роскошь стать родителями могут только весьма богатые люди.
Закон, принятый о суррогатном материнстве, здравомыслящего человека заставит поежиться от неожиданной формулировки: оказывается, по российским законам новоиспеченная мать-инкубатор может в течение 72 часов решить, отдаст ли она своего ребенка родителям-заказчикам или же оставит себе. Конечно, что и говорить, не Америка у нас, где подобная практика существует гораздо дольше и законы на этот счет категоричны и безжалостны. Вообще, мировая практика суррогатного материнства такова: либо в стране запрещено подобное действо, либо четко регламентированы права и обязанности, — и обратной дороги нет. Даже если американская мать пытается отсудить ребенка, закон будет на стороне заказчиков — ведь мать знала, на что шла…
Возникает очень важный вопрос, имеющий непосредственное отношение к проблеме суррогатного материнства. Он заключается в следующем: случайно ли, что данный ребенок родился именно у данных родителей? Если считать, что ребенок — это только тело, которое сформировано по образцу, данному родителями, и в котором содержится незатронутые, подобно чистому листу, память и психика, то такой вопрос не имеет смысла. Однако если понимать, что родилась, а точнее — воплотилась готовая и сформированная личность, то этот вопрос приобретает огромную важность. Ответив на него, мы ответим одновременно на еще один весьма болезненный вопрос, который, по сути говоря, лежит в основе проблемы суррогатного материнства: почему у некоторых супружеских пар нет детей вовсе?
Дети, входящие в наш Мир, приходят в него по зову своих родителей. Зачатый ребенок развивается в утробе своей матери, чтобы в один прекрасный момент явить себя на свет Божий, заявив о своем появлении громким криком. Природа пока не знает другого способа появления детей, кроме как в муках матери. Какая бы ни была мать, как бы она ни относилась к ребенку, ей приходится проходить через родовые схватки, длящиеся иногда по многу часов.
Любой ребенок, как это ни удивительно, имеет не только генетическую память. В нем, как в замысловатом сосуде, причудливо смешиваются и переплетаются корни многих поколений, он, будучи на первый взгляд невинным, таит в себе скрытые способности и возможности, которые то ли будут раскрыты на протяжении его жизни, то ли так и останутся спящими в нем.
Дети действительно наследуют черты обоих родителей. Но только ли внешние? Как часто нам приходится слышать негодующие возгласы: «Как же ты похож на отца, размазня!» или «Какая ты неряха, вылитая мать!». В обычном, «природном», зачатии ребенка участвуют двое — мать и отец. Они создают для него тело, куда потом приходит душа.
Появление души в теле будущего человечка — акт единственный, не повторяющийся никогда больше. Как же приходит душа, какая приходит? По подобию тех, кто в это время ближе к ребенку. В обычном случае это мать и отец. Дети, помимо внешности, наследуют черты характера родителей. Душа ребенка формируется подобной душам родителей ребенка. Причем как внешнее сходство может быть с дальними предками, так и духовное родство не ограничивается ближайшими поколениями.
Рождение именно этого ребенка именно у этих родителей является не случайностью, а закономерностью и необходимостью. Эта необходимость становится ясной, как только мы вспомним, что ребенок есть личность, пришедшая сюда для собственного развития и проявления. Следовательно, условия ее рождения должны быть для нее наиболее благоприятными. Это означает, что и родители, и будущее окружение ребенка, и все сопутствующие его детству жизненные условия являются именно той средой, которая более всего подходит именно для него, для проявления его личности.
Он как бы притягивается к тому месту и к тем родителям, которые соответствуют ему самому — наработанной им личности. Но тогда проблема суррогатного материнства вырисовывается куда более определенно: мы видим, что наличие суррогатной матери вносит разлад в этот четкий и закономерный механизм. Дело в том, что ребенок в этом смысле «притягивается» к своей суррогатной матери, а вовсе не к биологической. Не будем забывать, что гены, содержащиеся в клетках отца и матери, ответственны только за формирование тела ребенка, но не его души, под которой мы будем понимать его личность.
Посредником между телом и личностью является кровь — недаром во все времена придавали огромное значение именно кровному родству. Поскольку в жилах ребенка течет кровь суррогатной матери, то именно она станет тем посредником, к которому «притянется» душа ребенка. Значит, возникает проблема, которую не в состоянии разрешить никакое законодательство. У ребенка в любом случае, независимо ни от каких соглашений, оказывается три родителя, причем доля суррогатной матери, кровь которой участвует в выборе воплощающейся души, оказывается более важной, чем гены биологических родителей, участвующих только в формировании для этой души тела.
Душа, притянувшаяся по подобию крови к родовой линии суррогатной матери, оказывается воплощенной в теле, которое создано на основе генной информации, передаваемой по родовой линии биологических родителей. Душа ребенка, для развития которой являются наиболее благоприятными те условия, которые она могла бы получить в жизненной среде суррогатной матери, оказывается ввергнутой в жизненную среду, которую предоставляют ей ее биологические родители.
Здесь не имеет никакого значения то, насколько эти условия являются благоприятными в материальном плане, — вполне возможно, что для развития данной души они как раз неблагоприятны, потому что она нуждается в таких жестких внешних условиях, которые императивно стимулировали бы ее рост. Мы видим, что возникает ужасная путаница: биологические родители создают воплощающейся душе такие условия, которые, возможно, не являются для нее подходящими, — этим они наносят и ей, и себе большой ущерб, и именно они несут за это огромную ответственность .
Самое распространенное заблуждение сторонников — они считают, что в ребенке, выношенном чужой женщиной, сочетаются их гены, а раз гены «собственные», то какая разница, на какой почве произрастает плод. Да, рожденный ребенок внешне будет похож на биологических маму и папу. Но девять месяцев он находился в лоне другой женщины. И именно она питала его своими соками, именно к ее телу привыкал будущий младенец, именно ее готовился называть мамой. Ведь не расскажешь же ребенку, что он получил возможность воплотиться — за деньги!
С трудом можно представить себе женщину, имеющую дома не менее двоих детей, а ведь именно такое условие обязательно для суррогатной матери, — женщину, познавшую радость материнства, родившую и выкормившую двоих детей, рожденных от собственного мужа, которая хладнокровно подписывает контракт, условием которого является разлука с ребенком навсегда.
Маленький человечек, выношенный инкубатором, девять месяцев существует в состоянии товара, который меняют на деньги. Женщина, отдающая часть себя, а ведь именно так и выглядит рождение с биологической точки зрения, т.е. продающая за деньги свое тело, в котором развивается чужое существо.
Родители-заказчики, как правило, общающиеся с суррогатной матерью их будущего малыша только дважды — в самом начале и при передаче ребенка. Трогательные рассказы биологических мам о том, что они «начинают чувствовать этого ребенка», «устанавливается связь с ним», — к сожалению, не более чем разыгравшаяся фантазия. Ведь не убиваются женщины по каждой вышедшей из них яйцеклетке, а ведь это происходит раз в месяц… Точно так же, как и мужчины не страдают по излившимся из них сперматозоидам…
Участие в рождении такого ребенка оказывается для суррогатной матери очень неблагоприятным, и эта неблагоприятность вряд ли может быть компенсирована даже солидным денежным вознаграждением. Речь идет о том, что, вынашивая и рождая ребенка, суррогатная мать отдает ему огромную энергию, которую черпает из своей души и своего организма.
Итак, рассмотрены наиболее глубокие и потому наиболее скрытые стороны проблемы суррогатного материнства, затрагивающие как саму суррогатную мать, так и биологических родителей и самого ребенка. Мы видим, что последствия для всех трех сторон, участвующих в этой сделке, не могут быть названы благоприятными. Вывод может быть только один: притяжение души ребенка на воплощение в неблагоприятных для нее условиях является эгоистическим деянием обеих договаривающихся сторон — биологических родителей и суррогатной матери.
Невежественно нарушая естественный механизм воплощения души, обеспечивающий всем ее участникам наиболее благоприятные условия для развития и творчества, они берут на себя ответственность, всю величину которой не в состоянии себе представить. У нас пока слишком мало информации для изучения рожденных таким образом детей — ведь самым старшим из них сейчас едва больше пятнадцати лет. Мы не можем пока знать, кем вырастут эти люди, какое развитие получат их личности. В этом и состоит основное заблуждение — люди с упоением гонятся за сиюминутными эгоистическими удовольствиями и не желают видеть их отдаленные, но неизбежные последствия.
Желание родить «собственного» ребенка более чем понятно. Однако, если этого не получается сделать, не будет ли более благородным обратить свои взгляды на уже рожденных детей, оставленных своими родителями? Точно так же, как к родителям притягивается собственный ребенок, к ним придет и этот — усыновленный. И мне кажется, более гуманным будет потратить деньги не на дорогостоящие операции, а на помощь уже рожденному малышу, который станет вашим навсегда.
Конституция Афганистана 2004 г. хотя и была разработана в соответствии с Конституцией 1964 г., но в ней не остались те ее реформаторские в свое время положения, которые были направлены на секуляризацию права.
Так, как отмечает Р. Сикоев, в соответствии со ст. 118 Конституции «судейский корпус по-прежнему составляют мусульманские правоведы с высшим религиозным образованием, знатоки шариата и фикха».
Кроме того, в ст. 130 вновь появляется прямое указание на применение норм мусульманского права в рамках отправления правосудия: «Суды при осуществлении судопроизводства выполняют нормы настоящей Конституции и других законов. В случае если в Конституции и других законах отсутствует подходящая норма, то суды разрешают дело в соответствии с требованиями фикха ханифитского толка и в пределах, установленных настоящей Конституцией».
Фактически «новая Конституция закрепила компромисс между светской и духовной властями… Это закономерный результат, отражающий реалии внутриполитической обстановки в стране, которую по-прежнему во многом определяют бывшие религиозно-политические лидеры моджахедов, обладающие реальной властью».
В среде российских ученых сложилось неоднозначное понимание соотношения понятий «мусульманское право», «шариат» и «фикх». Зачастую понятие «мусульманское право» отождествляют с понятием «шариата», в то время как корректней отождествлять понятие «мусульманское право» лишь с частью шариата, которая называется «фикх», поскольку шариат представляет собой совокупность двух частей — теологии или принципов веры (акида) и права (фикха). Фикх, или мусульманское право, в свою очередь, делится на две части: первая указывает мусульманину, какой должна быть его линия поведения по отношению к себе подобным (муамалат), вторая предписывает обязательства по отношению к Аллаху (ибадат). Эти две части и составляют предмет юридической науки в том виде, как она определена и изучена мусульманскими правовыми школами.
В связи с наличием в рамках ислама двух толков — суннитского и шиитского, шариат также не является неоднородным. Основные школы мусульманского права — мазхабы — сложились в IX — X вв. В настоящее время сохранились четыре суннитских (ханафитский, шафиитский, маликитский, ханбалитский) и один шиитский (джафаритский) религиозно-правовых направления (мазхаба).
В рамках настоящей работы автор считает нужным говорить только о мусульманском праве, сложившемся в суннитском толке, поскольку именно ханафитское учение суннитского толка закреплено в действующей Конституции Афганистана в качестве обязательного для руководства в рамках судопроизводства. Мазхаб ханафитского толка является наиболее либеральным и помимо Афганистана распространен также в Турции, Египте, странах СНГ и Индии.
Шариат базируется на двух группах источников: в первую группу входят и составляют основу шариата священные для всех мусульман книги — Коран и Сунна. Они являются идейной основой всей правовой системы, заключают в себе дух и принципы мусульманского права.
Коран обладает несомненным приоритетом перед Сунной. Согласно самому Корану он является «Писанием в разъяснение всего сущего, руководством к пути прямому».
В самом тексте Корана дается непосредственное указание на то, что он является основой всей правовой и судебной системы: «Ниспослали Мы тебе [Мухаммад,] Писание это (т.е. Коран) как истину для подтверждения того, что было [сказано] в писаниях, чтобы предохранить их [от искажения]. Так суди же их согласно тому, что ниспослал Аллах, и не поддавайся желаниям их, [уклоняясь] от Истины, которая явилась к тебе».
Вторую группу источников образуют Иджма и Кияс (хотя среди некоторых исследователей существует мнение, что в нее также входят и такие источники, как рай, фетва, урф, амал, и другие , однако их значение и применимость значительно ниже Иджмы и Кияса и зависят от национальной правовой системы конкретной страны).
Иджма представляет собой решение, выработанное на основе коллективного суждения признанных знатоков исламского права — улемами. Иджма — третий источник мусульманского права, основанный на догме о непогрешимости мусульманской общины, когда она выносит единодушное решение. Но под общиной в данном случае подразумевается не народ, а лишь совокупность идеологов и юристов одной эпохи.
Собрание улемов решает вопрос о том, какой способ действия наиболее приемлем для мусульман в тех или иных конкретных случаях и насколько он согласуется с духом Корана и хадисов. Однако этот источник многие мусульмане могут считать необязательным к исполнению, поскольку в его основе лежит решение, основанное на человеческом мнении, а не конкретном Божественном Откровении. Решения, выработанные в древности первыми четырьмя халифами, носят название «Иджма уммет» и принимаются как обязательные к исполнению.
Кияс представляет собой суждение по аналогии и прецеденту (по выражению Р. Шарля — «аналогическую дедукцию»), а также выработку новых решений на этой основе. Суть Кияса заключается в применении установленных Кораном, Сунной и Иджмой предписаний к новым, не предусмотренным этими источниками права, случаям.
Таким образом, перечисленные выше четыре источника — Коран, Сунна, Иджма, Кияс и составляют основание мусульманского (преимущественно суннитского) права. Мусульмане шиитского толка не принимают толкований Иджма уммет, поскольку считают неправомерным преемничество всех халифов, предшествовавших халифу Али. Кроме того, шииты среди хадисов признают только хадисы Кадеси, т.е. толкований Имамов, переданных им через одного халифа Али.
Современная Конституция Афганистана, закрепив в себе положение о возможности использования норм мусульманского права в случаях, когда существует пробел в светском нормативно-правовом регулировании, по существу, ввела в национальную правовую систему страны указанные виды источников права.
Говоря об обычном праве и его влиянии на правовую систему Афганистана, в качестве примера можно привести влияние племенного кодекса пуштунов «пуштунвали» в период нахождения у власти движения «Талибан», костяк которого составляли именно представители пуштунов.
«Пуштунвали» и законы шариата в некоторых вопросах в значительной мере расходятся. Так, например, для того чтобы доказать факт супружеской измены, по шариату достаточно показаний четырех свидетелей, а в соответствии с «пуштунвали» для доказательства достаточно обычных слухов, поскольку в данном случае речь идет о чести всей семьи. Также, например, женщины в пуштунских племенах не имеют права наследовать собственность, хотя по шариату они могут претендовать на половину собственности мужа.
С точки зрения шариата, противоречие обычаев нормам шариата недопустимо. В своей фетве Совет исламской академии правоведения указывал, что «обычай, который следует принимать во внимание с точки зрения шариата, должен удовлетворять определенным требованиям:
— не противоречить шариату; если обычай противоречит священным текстам или одному из положений шариата, он является неприемлемым;
— быть постоянным или часто повторяемым;
— быть распространенным в обществе, если это важно с точки зрения его учета в каком-либо документе».
В настоящее время в Афганистане обычное право существует наряду с государственным. Светское право применяется в основном в городах, где сильны позиции государственной власти, в то время как в деревнях и небольших селениях население живет главным образом по шариату, который в значительной мере включил в себя адаты (нормы обычного права).
Одной из особенностей афганского конституционного права является наличие института делегированного законодательства, которое выражается в наличии у высших органов исполнительной власти права издания законодательных указов.
В действующей Конституции институт делегированного законодательства реализуется следующим образом. Правительство в ситуации перерыва в работе Вулуси Джирги в случае срочной необходимости может издавать законодательные указы, за исключением вопросов, связанных с бюджетом и финансовыми вопросами, которые после подписания их Президентом приобретают силу законов. Законодательные указы в 30-дневный срок со дня проведения первого заседания Национального Совета должны быть направлены в него.
В случае если данный законодательный указ будет отклонен Национальным Советом, он теряет законную силу (ст. 79).
Ввиду того что в стране с 2001 до 2005 г. отсутствовал парламент, в стране было развито «указное законотворчество», когда Указом главы Временной (Переходной) администрации вводились новые законодательные положения или изменялись ранее действовавшие.
С избранием нового парламента (Национального Совета), несомненно, будет переход от «указного законотворчества» к полноценному законодательному процессу, закрепленному Конституцией 2004 г. В то же время можно предположить, что определенную роль будет играть институт делегированного законодательства — законодательных Указов Правительства.
Таким образом, говоря о соотношении видов источников права, устанавливаемом действующей афганской Конституцией, можно выстроить следующую иерархию:
1) сама Конституция;
2) законы;
3) законодательные указы;
4) подзаконные нормативно-правовые акты;
5) источники мусульманского права (Коран, Сунна, Иджма, Кияс);
6) источники обычного права — адаты (в частности, «пуштунвали»).
«Геноцид» — термин нашего времени, термин, обозначающий тягчайшее международное преступление против человечества, имеющий конвенционное закрепление, уже не раз фигурировавший и в истории, и в праве. Под термином «геноцид» следует подразумевать одну из составляющих понятия геноцида. Ибо эти две вещи отнюдь не тождественные. Термин — суть имя понятия, его внешняя форма.
А форма всегда подразумевает некие рамки. Могут ли эти рамки быть идеальными, так, чтобы они не оказывались тесными для самого понятия? Полагаю, что нет. Поэтому этимология термина «геноцид» в данной статье рассматривается как одна из составляющих понятия, и не более.
К тому же этимология термина «геноцид» неоднозначна. Геноцид — гибридное слово, восходящее к двум языкам: греческому «genos» — род, племя и латинскому «caedere» — убивать.
Если исходить из того, что греческой частью данного термина является, как принято считать, именно слово «genos» — род, племя, то в таком случае оправданна концепция геноцида, которая исходит из биологического единства преследуемой общности людей.
В таком случае ясна трактовка понятия геноцида в Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказания за него 1948 г.: преступление против «национальной, этнической, расовой группы». Однако Конвенция включает в понятие геноцида и такую категорию, как «религиозная группа», которая образуется отнюдь не по биологическим признакам. Возможно, этимология слова «геноцид» восходит не к греческому «genos», а к латинскому «genesis» — происхождение?
В этом случае концепция геноцида должна исходить из уничтожения или преследования людей по признаку определенной общности их происхождения, иначе говоря, преследование из-за принадлежности к социальной, биологической или иной группе. Национальная или расовая принадлежность, таким образом, является в концепции геноцида лишь частным случаем. И тогда объяснимо включение в Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказания за него «религиозной группы». Но почему только религиозной?
Неоднозначность заключается также в том, что убийство («caedere») — это преступление против личности, тогда как уничтожаемый народ состоит из множества индивидов. Об убийстве говорят, когда налицо тело. Если жертва только ранена — это попытка убийства. В этой связи возникает сложность при характеристике агрессии против группы людей, в результате которой большинство погибло, но часть уцелела. Полного уничтожения народа невозможно достигнуть даже при самой совершенной преступной системе. Строго говоря, геноцида в буквальном смысле слова не может быть, т.к. не может быть индивидуализирован народ, и тем более полностью искоренен.
Тем не менее подобная «буквальная неидеальность» не вызывает сомнения ни у историков, ни у юристов в реальной исторической возможности убийства рода, народа, нации.
Неоднозначность этимологии, таким образом, не дает однозначного определения сущности понятия «геноцид». Обратимся к истории создания данного термина.
Термин «геноцид» явился неологизмом, обозначающим известное на момент его создания, но формально безымянное преступление.
В октябре 1933 г. на 5-й Конференции по унификации международного уголовного права польский юрист-криминолог профессор Рафаэль Лемкин (Лемке) предложил объявить действия, направленные на уничтожение или разрушение расовых, этнических, религиозных и социальных сообществ, варварским преступлением по международному праву — «delicitio juris gentium». Он разделили такие действия на две группы правонарушений:
1) акт варварства, который выражается в посягательстве на жизнь людей или же подрыве экономической основы существования данной группы лиц;
2) акт вандализма, выражающийся в уничтожении культурных ценностей путем передачи детей одной группы людей другой группе:
— принудительное и систематическое изъятие характерных элементов культуры данной группы лиц;
— запрещение употреблять родной язык даже в личных отношениях;
— систематическое уничтожение книг на языке группы, разрушение музеев, школ, исторических памятников, культовых и других учреждений, культурных объектов группы или же запрещение пользоваться ими.
Лемкин предложил проект международной конвенции об ответственности за перечисленные преступления, которая на тот момент так и осталась проектом. Двумя годами позже профессор Пелла в развитие идеи Лемкина предложил проект кодекса об ответственности за эти преступления.
Он также предложил создать международный суд, обеспечивающий защиту прав человека и гражданина от патологических эксцессов национального государства. Однако Лига Наций ограничилась тем, что в 1937 г. разработала Конвенцию об ответственности за международный терроризм. Таким образом, к 1937 г. «безымянное преступление» законодательно осталось пока не оформлено.
Очевидно, что крупномасштабным преступлением, которое доктор Лемкин мог в 1933 г. иметь в виду в качестве реальной основы предложенного им определения и которое содержало состав будущего преступления геноцида, было уничтожение армянского населения в Османской империи в 1915 г. Вот небольшая выдержка из его автобиографии: «В 1915 году немцы оккупировали Варшаву и весь район. Я использовал это время для изучения истории. Я следил, не уничтожаются ли национальные, религиозные или расовые группы. Правда пришла только после войны. В Турции 1200000 армян было убито только за то, что они были христианами».
Сам термин был найден Рафаэлем Лемкином позднее — в 1944 г., т.е. спустя почти десять лет после описания самого преступления геноцида. В 1944 г. профессор Лемкин опубликовал книгу «Axis Rule in Occupied Europe» («Основное правило в оккупированной Европе»). В этой работе он писал о бесчеловечных действиях нацистской Германии и гитлеровских планах уничтожения народов оккупированной Европы с целью германизации их территорий. Характеризуя эти преступления, он так сформулировал понятие геноцида:
«Под геноцидом мы понимаем уничтожение нации или этнической группы… В целом геноцид не обязательно означает моментальное уничтожение нации… Он, скорее, предполагает координированный план действий, направленный на разрушение основ существования национальных групп с целью искоренения самих этих групп.
Составные части такого плана — уничтожение политических и общественных институтов, культуры, языка, национального самосознания, религии, экономических основ существования национальных групп, а также лишение личной безопасности, свободы, здоровья, достоинства и самих жизней людей, принадлежащих к этим группам. Геноцид направлен против национальной группы как целого, и предпринимаемые действия обращены против людей не как отдельных личностей, а именно как членов национальной группы».
Удивительно то, как сам Лемкин сузил содержание понятия геноцида в 1944 г. по сравнению с его первоначальной концепцией 1933 г. — от «уничтожения или разрушения расовых, этнических, религиозных или социальных сообществ» до «уничтожения нации или этнической группы».
В официальном документе определение геноцида впервые прозвучало 18 октября 1945 г. В обвинительном заключении Нюрнбергского суда говорилось, что обвиняемые «…осуществляли намеренный и систематический геноцид, то есть истребление расовых и национальных групп, истребление гражданского населения части оккупированных территорий с целью уничтожения определенных народов и классов, определенных национальных, этнических и религиозных групп, особенно евреев, поляков и цыган, а также других».
Данная формулировка несколько неопределенная, но ясно видно, что в ней помимо четырех уже известных категорий жертв преступления геноцида (национальная, этническая, расовая и религиозная группа) фигурирует понятие «класса», под которым можно подразумевать социальную группу.
Действительно, ни в Уставе Международного военного трибунала для суда и наказания главных военных преступников европейских стран оси, ни в приговоре Трибунала от 1 октября 1946 г. термин «геноцид» не содержится. Однако п. «с» ст. 6 («преступления против человечности») упомянутого Нюрнбергского Устава содержит характеристику геноцида, суть которой будет отражена двумя годами позже в Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказания за него: «Преступления против человечности, а именно: убийства, истребление, порабощение, ссылка и другие жестокости, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны, или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет».
Стремительным своим взлетом слово обязано Организации Объединенных Наций, которая ввела его в международный правовой лексикон. На своей первой сессии 11 декабря 1946 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла Резолюцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него.
«Геноцид означает отказ в признании права на существование целых человеческих групп подобно тому, как человекоубийство означает отказ в признании права на жизнь отдельных человеческих существ; такой отказ в признании права на существование оскорбляет человеческую совесть, влечет большие потери для человечества, которое лишается культурных и прочих ценностей, представляемых этими человеческими группами, и противоречит нравственному закону, духу и целям ООН.
Можно указать на многочисленные преступления геноцида, когда полному или частичному уничтожению подверглись расовые, религиозные, политические и другие группы. Наказание за преступление геноцида является вопросом международного значения».
Вот оно — «уподобление» убийства «целых человеческих групп и человекоубийства». При убийстве одного человека его биологические, нравственные, политические, религиозные, социальные характеристики не влияют на признание совершенного против него преступления. Не может дело обстоять иначе и в случае с «человеческими группами».
Ассамблея уполномочила Экономический и Социальный Совет ООН провести исследования, необходимые для подготовки проекта конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказания за него. Три эксперта, которым было поручено дать заключение по проекту, были «отцами-основателями» концепции геноцида: профессора Лемкин, Пелла и Доннедье де Вабр.
Положение о геноциде, таким образом, казалось, было гарантировано от искажений. Однако в последующую работу вмешались представители государств — членов ООН. Когда понадобилось установить для термина «геноцид» юридические рамки, государства встревожились: они должны были наделить юридический орган ООН правом предъявлять им обвинение за их прошлые, настоящие и будущие действия.
И получилось, что понятие геноцида связали этимологически (genos — род, племя), исторически (имея в виду два самых ярких прецедента геноцида ХХ в. — геноцид армян 1915 г. и геноцид евреев фашистской Германией) и политически исключительно с идеологией нацизма и расистскими теориями.
Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказания за него была принята 9 декабря 1948 г. Гласила она следующее:
«Статья II.
В настоящей Конвенции под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую…».
Получилось, таким образом, что Конвенция негласно оставляла за государствами право истребления любой группы — политической, экономической, социальной, культурной, если она не выделяется по национальности, биологическим характеристикам, этнической принадлежности либо религиозным верованиям.
Даже несмотря на неологизм понятия «геноцид», то, что основным прецедентом, формирующим содержание геноцида, были армянская резня и фашистские зверства, т.е. преступления, носящие националистический и религиозный характер, авторы Конвенции не могли не учесть факта истребления Гитлером инвалидов перед началом войны. Ведь данная социальная группа не отвечала признакам ни национального, ни этнического, ни расового или религиозного сообщества.
История развития формального закрепления этого термина показывает, что Конвенция явилась компромиссом между научной концепцией геноцида и интересами участвующих в ее разработке государств. Иными словами, между правом и политикой. Компромиссом не в самом своем лучшем понимании, поскольку достигнут он был благодаря конкретному историческому прецеденту, который объединил между собой все государства и наделил их одной общей ролью — ролью судьи. Понятие геноцида, предложенное Конвенцией, не могло изначально раскрыть сущности данного преступления, т.к. документ работал на прошлое, а не на предупреждение будущего.
Безусловно, геноцид армян, евреев — это наиболее яркие и страшные преступления начала века, вызвавшие необходимость юридической квалификации. Однако на момент создания Конвенции 1948 г. истории были известны убийства людей не только по национальному и религиозному признакам.
Галина Старовойтова в своей статье, посвященной геноциду, ссылалась на то, что были попытки найти истоки геноцида в каннибализме.
Но, так же как и Галина Старовойтова, полагаю, что каннибализм не имел ничего общего с геноцидом. Различают два вида каннибализма, «бытовой» и «религиозный». Бытовой практиковался на древнейшей стадии каменного века и с увеличением пищевых ресурсов сохранился лишь как исключительно вызванное голодовками явление. Религиозный каннибализм сохранялся дольше и был основан на убеждении, что сила и другие свойства убитого переходили к поедающему. Иными словами, в одном случае имело место убийство, вызванное инстинктом самосохранения, а в другом — желанием «украсть» какое-то качество. Думаю поэтому, что нельзя в каннибализме усматривать истоки геноцида.
Ив Тернон полагает, что главным «поставщиком» геноцида был колониализм. При этом автор исходит из двух признаков геноцида:
1) выделение некой группы: «Колонизатор, будь он завоевателем или переселенцем, относился к аборигенам как к дикарям, неспособным воспринять цивилизацию»;
2) ее последующее истребление (автор ссылается на политику истребления туземцев в Австралии, Тасмании, Новой Зеландии, Южной Америке).
Однако колониализм исторически всегда был вызван освоением новой территории, которое сопровождалось изгнанием либо порабощением населения, занимавшего ту или иную территорию. При этом политика полного истребления чаще считалась бесполезной и бессмысленной, т.к., уничтожая источник рабского труда, колонизатор подрывал собственную экономику.
Более того, нередко подобное освоение новой территории носило характер «колониальных войн». Безусловно, во время колониальных войн могли иметь место и факты геноцида, но их стоит отдельно рассматривать и не отождествлять с общей политикой колониализма, которая, в свою очередь, является отдельным, отличным от геноцида составом международного преступления, закрепленным в Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам 1960 г.
Геноцид — это не только термин нашего времени, но это, на мой взгляд, и понятие нашего времени. И если историческим его истоком можно назвать национализм и расизм, то позднее геноцид стал совершаться на почве официальной политической доктрины.
Идея нацизма (которую нередко ее сторонники именуют идеей «национального единства») требует принесения в жертву национального меньшинства, а торжество политической тоталитарной идеологии — уничтожения других партий. Будь то националистическая или тоталитарная политическая система, любая из них исходит из одного и того же мировоззрения: притязания на владение абсолютной истиной и отрицания всякого инакомыслия. Ограничить концепцию геноцида расизмом и национализмом — значит замолчать убийства во имя идеологии тоталитаризма.
Сталин породил многообразие массовых убийств, умножая категории жертв в зависимости от требований идеологии режима. Но защитникам советского строя несложно было исключить возможные обвинения в геноциде. Примеры сталинского режима демонстрируют шаткость и уязвимость концепции геноцида, не дающей оснований покарать виновных в преступлениях против прав человека, которые формально не укладываются в рамки преступления геноцида, подпадающего под юрисдикцию международного права.
На протяжении четырех периодов сталинского террора массовое истребление людей демонстрировало черты геноцида.
В 1929 — 1930 гг. от 5 до 15 (по разным оценкам) миллионов крестьян были названы кулаками. Это клеймо причисляло их к классу мелкобуржуазных собственников и противников коллективизации. Имущество их было экспроприировано, сотни тысяч уничтожены сразу, остальные сосланы с семьями в Сибирь. Тех, кто не погиб в пути, погубили холод и голод в ссылке.
Насильственная коллективизация привела к падению сельскохозяйственного производства, партии приходилось восполнять это реквизициями. На Украине, где коллективизацию восприняли особенно отрицательно, государство наложило непомерные, не соответствующие урожаю нормы сдачи зерна. В результате это усугубило голод, вызванный неурожаем в ряде областей в 1932 г., который продолжался до жатвы 1933 г. Голод поддерживался блокадой: территории подверглись изоляции, оттуда не поступало никакой информации, дороги, по которым крестьяне пытались добраться до городов, были перекрыты. Число жертв составило около 5 миллионов человек.
«Большая чистка» 1937 — 1938 гг. вначале затронула центральные партийные органы, затем распространилась на все республики, обрушилась на все слои общества. Репрессиям подверглись почти все командиры дивизий и бригад, все командиры корпусов и командующие войсками военных округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около половины командиров полков. Из 733 человек высшего командно-политического состава Вооруженных Сил (от комбрига до маршала) погибли 579. За два года страна потеряла больше коммунистов, чем в период революции и Гражданской войны. Было арестовано 4 — 5 миллионов человек, каждый десятый из них расстрелян.
В 1943 — 1944 гг. целые народы Советского Союза, обвиненные в сотрудничестве с фашистами, были депортированы и лишены национальных прав. Летом 1941 г. были превентивно депортированы немцы СССР, в первую очередь немцы Поволжья, а также греки, курды, хемшины (армяне-мусульмане из турецкой части Армении, жившие на Черноморском побережье Аджарии) и турки-месхетинцы. Принадлежность к данным национальным группам предполагала депортацию. За депортацией следовал ввоз на опустевшие земли переселенцев, в основном русских. Депортации подверглись также карачаевцы, калмыки, чеченцы, балкарцы, крымские татары. В целом более миллиона жителей Северного Кавказа и Крыма.
Анализируя эти четыре столь разных события советской истории — одно, направленное против экономического класса, другое — против социальной группы, третье — против членов политической партии, четвертое — против национальных меньшинств — невозможно утверждать, что одно из них являлось преступлением геноцида, а другое нет.
Георгий Хомизури ставил подобный вопрос в своей работе «Социальные потрясения в судьбах народов (на примере Армении)», однако он исходил из «первоначального значения» термина «геноцид» и его ответ сводился к следующему: «После того как Р. Лемкин ввел в употребление термин «геноцид», он стал иногда использоваться некорректно. Например, об уничтожении коммунистами шести миллионов жителей Украины в 1932 — 1933 годах говорят как о «геноциде украинского народа».
Да, на территории Украины в 1932 — 1933 годах было уничтожено шесть миллионов человек без различия пола, возраста, социальной принадлежности и рода занятий, но и без различия национальной принадлежности. Уничтожались не только украинцы, но и все, кто жил на этой территории… За первые 36 лет правления коммунисты перебили половину населения бывшей Российской Империи, но перебили, невзирая на нации и этносы. Как известно, на каждую республику и область сверху спускался план по террору против населения, но против населения в целом, а не против определенных национальных групп… «Геноцид народов Северного Кавказа» во время Второй мировой войны был не геноцидом, а депортацией, ибо непосредственной цели уничтожения не наблюдалось».
Полагаю, что невозможно в отношении одной и той же преступной системы обвинить ее в одном случае и оправдать в другом, признать, что одно действие было преступлением геноцида, а другое — нет. Одинаково неправомерна гибель кулака, армянина, жителя Украины, коммуниста, татарина и чеченца. Эти жертвы, как и жертвы турецкого национализма, германского фашизма, виновны лишь в одном: они были в чем-то «иными» и самим этим создавали угрозу политической системе. Их уничтожение было спланировано и исполнено.
Будь то националистическая, расистская или тоталитарная идея, ставит ли она задачи завоевания территорий, «национального единства», очищения расы или победы революции, преступление геноцида в сознании преступника оправдано этой «святой» целью.
Исключение позиции о политических группах из статьи II Конвенции о геноциде позволило вычеркнуть из списка этих преступлений десять миллионов жертв сталинского режима.
Правда, в связи с практикой различных политических репрессий в доктрине международного права появился еще и такой термин, как «политицид».
«Политицид — это массовые убийства, направленные на политическую группу, а не этническое или какое-либо другое сообщество».
В наши дни появился еще и такой термин, как «этноцид». Этноцид означает «уничтожение культуры народа, а не физическое истребление самих людей».
Иногда геноцид эпохи колониализма называют этноцидом, и тем самым делается упор на разрушение культуры, а не на уничтожение людей. На мой взгляд, данный термин никоим образом не может означать «уничтожение культуры народа», потому как «этноцид», если исходить из логики термина «геноцид», подразумевает убийство этноса, что является частным случаем геноцида. Что же касается «уничтожения культуры», то есть другой термин — вандализм.
Полагаю, что термины «этноцид», «политицид», безусловно, имеют право на существование. Но лишь как частные случаи преступления геноцида. Данные термины не создают новых составов преступления. И они не должны исключать те деяние, которые они описывают из состава преступления геноцида. Нельзя также допустить, чтобы введение этих терминов оправдывало сужение статьи II Конвенции о предупреждении преступления геноцида и наказания за него.
К исследованию понятия «геноцид» были применены три методологических подхода: этимология слова; история создания и формального закрепления термина и история обстоятельств, приводящих к геноциду. Каждый из этих трех подходов приводит нас к следующим выводам.
Этимология слова «геноцид» заключается в сочетании слов «genesis» и «caedere», а не «genos» и «caedere». Авторы Конвенции о геноциде, закрепив положение о религиозной группе, вышли за буквальное толкование греческого слова genos — род, племя, а значит, и вышли за рамки концепции обязательного биологического единства преследуемой общности людей при осуществлении геноцида.
И в этом случае этимология позволяет утверждать концепцию уничтожения или преследования людей по признаку определенной общности их происхождения.
В процессе создания и формального закрепления термина «геноцид» не раз давалось расширительное по сравнению с Конвенцией толкование данного понятия:
— и Рафаэлем Лемкином в 1933 г. на 5-й Конференции по унификации международного уголовного права;
— и в обвинительном заключении Нюрнбергского суда от 18 октября 1945 г.;
— и, главное, в Резолюции Генеральной Ассамблеи ООН о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 11 декабря 1946 г.: «Геноцид — суть отказ в признании права на существование целых человеческих групп».
Из тех же нескольких приведенных примеров обстоятельств, приводящих к геноциду, становится очевидным, что первоисточник геноцида — в нетерпимости одного человека к другому.
Исходя из перечисленных выводов, можно сформулировать следующий тезис: геноцид — это самая тяжкая форма дискриминации.
И перечень оснований для дискриминации того или иного права широкий и незакрытый. Статья 2 Всеобщей декларации прав человека гласит: «Каждый человек должен обладать всеми правами и всеми свободами, провозглашенными настоящей Декларацией, без какого бы то ни было различия, как-то: в отношении расы, цвета кожи, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного, сословного или иного положения».
Статья 2 Международного пакта о гражданских и политических правах подтверждает: «Каждое участвующее в настоящем Пакте государство обязуется уважать и обеспечивать всем находящимся в пределах его территории и под его юрисдикцией лицам права, признаваемые в настоящем Пакте, без какого бы то ни было различия, как-то: в отношении расы, цвета кожи, пола, языка, религии, политических или иных убеждений, национального или социального происхождения, имущественного положения, рождения или иного обстоятельства».
Геноцид — это всегда преступление, основанное на «исключении» людей по какому-либо признаку: будь то цвет кожи, другие внешние признаки, религиозные убеждения, общественное положение, политические взгляды, экономический статус, язык, культурные традиции и т.д.
Геноцид означает преднамеренное преступление, нацеленное на истребление группы людей, выделяемой по своей принадлежности к какому-либо сообществу.
В теории уголовного права дискуссии о существовании более сложных разновидностей форм вины, чем умысел и неосторожность, продолжаются до сих пор, хотя еще в XIX в. Н.С. Таганцев утверждал: «Оба вида виновности могут встречаться не только порознь, но и совместно. В последнем случае по общему правилу такое совпадение рассматривается как совокупность двух отдельных преступлений, так как все попытки признания при этих условиях особой переходной формы виновности отброшены и в доктрине, и в современных кодексах.
Только в виде исключения при некоторых преступлениях подобная осложненная форма признается отдельным квалифицирующим признаком».
Присоединяясь в принципе к такому выводу, считаем необходимым добавить следующее:
1) учитывая определение законодателем четырех видов вины лица (прямой и косвенный умысел, легкомыслие и небрежность), можем заключить, что квалификация совершенного преступления возможна по совокупности четырех, а не двух отдельных составов преступлений;
2) понятие двух форм и двух или более видов вины не является понятием «особой переходной формы виновности»;
3) учитывая, что «при сложной разновидности вины не всегда будет совокупность преступлений… сначала все-таки необходимо разобраться с виной, а уж потом заниматься квалификацией преступлений», следует при этом строго следовать букве закона.
В данном случае, для того чтобы «разобраться с виной», — строго исполнять требования ч. 1 ст. 5 УК РФ, т.е. устанавливать вину лица (необходимый признак уголовной ответственности) в отношении общественно опасных действий (бездействия) и наступивших общественно опасных последствий;
4) совокупность преступлений при совершении преступления с двумя формами и двумя или более видами вины не всегда будет в наличии именно по той причине, что разные формы и виды вины лица могут быть установлены согласно ч. 1 ст. 5 УК РФ в отношении общественно опасных действий (бездействия) и наступивших общественно опасных последствий. При этом возможны случаи, что состав преступления в наличии только один и ни о какой совокупности преступлений не может быть и речи.
Итак, прежде всего действительно необходимо разобраться с виной в тех преступлениях, в которых не только различные формы, но и различные виды вины встречаются совместно. А.Л. Козловым проведен подробный анализ, позиций сторонников (предлагавших и обосновывавших введение понятий «смешанной» или «сложной» и «двойной» форм вины) и противников того, что в одном и том же преступлении могут совпадать умысел и неосторожность.
Однако, на наш взгляд, выводы, сделанные им в конце этого анализа, свидетельствуют о непоследовательности и нелогичности позиции автора. Имеется в виду следующее.
1. Автор полагает: «Смешанная вина заключается в том, что психическое отношение к деянию выражено в умысле, тогда как к результату — в неосторожности», причем преступления, совершенные со смешанной формой вины, он отождествляет с преступлениями «с одним действием и одним последствием».
Это одно последствие, конечно, наступило по неосторожности, что подразумевается и подтверждается автором в дальнейшем: «Смешанная вина, на наш взгляд, является непременным атрибутом любого неосторожного вида преступления, отраженного в уголовном законе, поскольку деяние в любом из них может быть совершено умышленно. Даже скорее всего смешанная вина превалирует в так называемых неосторожных преступлениях…
В уголовном законе нет ни одного вида неосторожного преступления, в котором не было бы смешанной вины… Мы с необходимостью должны констатировать, что в любом виде неосторожного преступления «чисто» неосторожная вина менее значима, нежели смешанная, и на этой основе дифференцировать уголовную ответственность, т.е. увеличивать ее при смешанной вине».
Итак, целью введения понятия «смешанная вина» при совершении преступления является определение третьей формы вины, являющейся более общественно опасной, чем «чисто» неосторожная форма (и следовательно, менее общественно опасной, чем «чисто» умышленная форма) вины. Подчеркнем, что эта «смешанная вина» подразумевает и совершение деяния с одним или двумя составами преступления, в которых последствия наступили по неосторожности.
2. Очевидно, при совершении преступления со «смешанной» формой вины общественно опасное деяние совершается лицом умышленно (с прямым или косвенным умыслом). То есть в наличии имеется один или два вида общественно опасных результатов или последствий, наступивших с умышленной формой вины (прямой или косвенный умысел). Кроме этого, имеется в наличии еще один или два (различных) вида общественно опасных последствий, наступивших по неосторожности (по легкомыслию или по небрежности), и из них хотя бы один вид преступных последствий.
3. Изложенным в п. п. 1 и 2 и определяется непоследовательность позиции А.П. Козлова. Во-первых, при совершении деяния умышленно с прямым умыслом вид вины лица в отношении наступившего общественно опасного результата — прямой умысел, и кроме того, возможно наступление общественно опасных побочных последствий с видами вины — косвенный умысел, по легкомыслию и по небрежности. А при совершении деяния умышленно с косвенным умыслом вид вины лица в отношении общественно опасных последствий — косвенный умысел и, возможно, по легкомыслию и (или) по небрежности.
Во-вторых, ограничение понятия «смешанной вины» только одним последствием вызывает еще больше вопросов, когда автор там же содержание понятия «двойной вины» определяет «одним действием и как минимум двумя последствиями». Объяснить же это можно только одним — неприятием автором категории состава преступления.
Очевидно, при «смешанной вине» возможно наличие не только двух, трех и четырех видов вины лица в отношении общественно опасных результата или последствий, но и двух видов преступных последствий (по легкомыслию и по небрежности). Но тогда возможно и наличие двух составов неосторожных преступлений, при котором имеет место совокупность преступлений. Не учитывая этого, автор проводит границу между «смешанной виной» и «двойной виной» по числу последствий (фактически составов преступлений) — одно и, как минимум, два, считая, что «не должно существовать преступлений с двумя формами вины, с двойной виной» (т.е. с двумя и более видами вины и, как минимум, двумя составами преступлений, из которых хотя бы один состав — умышленное преступление).
Тем самым он призывает убрать вообще ст. 27 УК РФ, ограничившись для этих преступлений, естественно, лишь понятием совокупности преступлений, а для всех других, кроме «чисто» умышленных и неосторожных, — понятием смешанной вины. На самом же деле отделяет «двойную вину» от «смешанной вины» соответственно наличие либо отсутствие в совершенном преступлении хотя бы одного состава умышленного преступления, а объединяет их друг с другом наличие хотя бы одного состава неосторожного преступления и наличие совершенного умышленно деяния. На наш взгляд, и «двойная», и «смешанная» вина будут являться частными случаями понятия «двух форм вины» при соответствующем изменении редакции ст. 27 УК РФ, но это тема отдельного исследования.
В одном автор, несомненно, прав — в такой действующей редакции ст. 27 и все статьи Особенной части УК РФ, касающиеся преступлений, в которых наступившие по неосторожности последствия признаются более тяжкими относительно вреда, причиненного умышленно, нельзя оставлять в уголовном законе.
Совершенно нелогично, необъяснимо и, наконец, неправомерно применять действующую редакцию ст. 27 УК РФ и, во-первых, квалифицировать такие преступления совершенными в целом умышленно (из признания такого преступления умышленным вытекают и другие последствия, такие как: установление категории по ст. 15 УК РФ, рецидива по ст. 18 УК РФ и соучастников преступления по ст. 33 УК РФ, а также отмена условного осуждения по ч. 5 ст. 74 УК РФ или условно-досрочного освобождения по ч. 7 ст. 79 УК РФ), а во-вторых, назначать за причиненные по неосторожности последствия наказание, соразмерное наказанию за причинение аналогичных последствий умышленно в соответствующих статьях Особенной части УК РФ. Это подробно аргументировано автором при анализе содержания ч. 4 ст. 111 УК РФ и на конкретном примере из судебной практики.
Таким образом, одной из причин разногласий и дискуссий о двух формах вины является неудачная редакция действующей ст. 27 УК РФ и не решенный до сих пор правильно, как мы полагаем, вопрос о том, какие преступления, совершенные с двумя формами вины, признавать умышленными, а какие — неосторожными.
Заслуживает внимания позиция А.И. Коробеева, высказывающего мнение, что «законодательная оценка преступления с двойной формой вины в целом как умышленного не отражает всего спектра различных форм вины, используемых самим законодателем при конструировании норм Особенной части УК, и поэтому должна быть дополнена соответствующей законодательной оценкой в Общей части УК преступлений со смешанной формой вины в целом как неосторожных», — и называющего далее такое преступление как совершенное с двумя формами вины, а не с двойной (сложной, смешанной) формой вины.
Однако заметим, что указанная «законодательная оценка преступления с двойной формой вины в целом как умышленного» противоречит прежде всего требованиям ч. 1 ст. 5 УК РФ, так же как и предлагаемое автором введение дополнительной законодательной оценки этих преступлений «в целом как неосторожных».
Поэтому наиболее логичной и отвечающей принципам уголовного права (и ч. 1 ст. 5 УК РФ) является позиция, согласно которой для преступлений со сложной структурой объективной стороны «вина всегда должна устанавливаться по отношению и к действиям, и к последствиям… стремление «договориться» определять форму вины того или иного сложного деяния, как это сделано в действующем законодательстве, только по действиям или только по последствиям — оценочно и не психологично».
К этому можем добавить только, что вина должна устанавливаться не просто и по отношению к последствиям, а именно и по отношению ко всем видам общественно опасных результата и последствий совершенного деяния.
Итак, квалификация преступления по видам и формам вины со сложной структурой совершенного деяния будет наиболее полной только тогда, когда выявлены все его наступившие общественно опасные результат или последствия, определены и указаны все виды вины в их отношении, а также определен и указан вид вины лица как при совершении деяния, так и в каждом из имеющихся в наличии составов преступления.
Указание при этом на то, что преступление совершено в целом умышленно (или по неосторожности), является не только излишним, но и неправомерным или вредным, так как приводит в результате к тому, что «существующие положения ст. 27 УК не согласуются с принципом справедливости».
Итак, все необходимые понятия видов и форм вины в уголовном законодательстве уже есть, а для дифференциации всего разнообразного спектра психического отношения субъекта преступления к содеянному достаточно четко выявить все его виды последствий и установить вину субъекта в отношении каждого из видов и форм общественно опасных последствий его деяния.
Поэтому, на наш взгляд, совершенно ненужным является введение «особой переходной формы виновности», т.е. как понятия «смешанной вины», так и понятия «двойной вины». Полагаем при этом необходимым сохранение понятия «двух форм вины» с изменением содержания и этого понятия, и самой ст. 27 УК РФ — в частности, введением в эту статью понятия двух и более видов вины и изъятием из нее определения преступления, в целом совершенного умышленно.
Преступления против жизни представляют повышенную опасность для общества и всех граждан. Для правильной оценки совершенных подобных деяний необходимы их тщательная дифференциация на законодательном уровне, а также четкие правила квалификации уже совершенных преступных проявлений.
По классификации наиболее опасными преступлениями в данной категории признаны убийства, совершаемые с отягчающими обстоятельствами, перечисленными в ч. 2 ст. 105 УК. Несмотря на то что по данной категории преступлений Пленум Верховного Суда РФ принял соответствующее Постановление (Постановление от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве»), правоохранительные органы допускают немало ошибок при квалификации подобных деяний и назначении наказаний за их совершение. Представляется интересным рассмотреть некоторые проблемы дифференциации и квалификации указанных преступлений.
При оценке убийства двух или более лиц (п. «а» ч. 2 ст. 105 УК) необходимо, чтобы действия виновного охватывались единым умыслом, направленным на убийство двух или более лиц, и были совершены одновременно. Последовательность действий виновного по причинению смерти другим лицам для квалификации не имеет значения.
Есть некоторые проблемы по определению момента окончания этого преступления. Большинство специалистов полагают, что подобное убийство считается оконченным с момента наступления смерти двух или более лиц. Убийство же одного человека и покушение на жизнь другого не могут рассматриваться как оконченное преступление.
Так как умысел виновного не был до конца реализован по не зависящим от его воли причинам, содеянное следует квалифицировать по ч. 1 или 2 ст. 105 и ст. 30 и п. «а» ч. 2 ст. 105 УК. Такую позицию занимает Пленум Верховного Суда РФ, разъясняя в известном Постановлении, что подобная квалификация должна иметь место независимо от последовательности преступных действий.
По мнению других авторов, в данном случае речь идет о едином преступлении, которое не может быть квалифицировано по нескольким статьям УК, поскольку согласно ч. 2 ст. 6 УК РФ «никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление». Вероятно, позиция Пленума Верховного Суда РФ нуждается в существенной корректировке.
Если виновный, желая причинить смерть одному человеку, не доводит свой замысел до конца (промахивается при стрельбе) и причиняет вред другому человеку (за исключением случаев терроризма и стрельбы в многолюдных местах), то его действия также образуют идеальную совокупность преступлений — ст. 30 и ч. 1 или 2 ст. 105 и ч. 1 ст. 109 УК.
Квалификация убийства лица или его близких в связи с осуществлением данным лицом служебной деятельности или выполнением общественного долга (п. «б» ч. 2 ст. 105 УК) предполагает, что важнейшим критерием при квалификации убийства данного вида являются цель, к которой стремится виновный, — воспрепятствование правомерной деятельности потерпевшего по выполнении им своего служебного либо общественного долга, а также мотив мести за такую деятельность.
В УК закон одинаково защищает как самого потерпевшего, осуществляющего служебную деятельность или выполняющего общественный долг, так и его близких. Под близкими понимаются его близкие родственники и иные лица, интересы которых в силу различных обстоятельств дороги потерпевшему. Однако до настоящего времени нет исчерпывающего толкования таким категориям, как служебная деятельность и общественный долг.
Данное убийство следует отличать от убийства государственного или общественного деятеля (ст. 277 УК), лица, осуществляющего правосудие или предварительное расследование (ст. 295 УК), сотрудника правоохранительного органа (ст. 317 УК), а также от геноцида (ст. 357 УК). Эти составы преступлений выделены законодателем в отдельные нормы (специальные), а по правилам квалификации при конкуренции общей и специальной нормы действует специальная норма. Хотя за убийство ответственность наступает с 14 лет, а за посягательство на жизнь с 16. Не совсем понятна такая дифференциация, ведь подросток в 14 лет осознает, что лишает жизни человека.
Есть и другие проблемы, возникающие при применении общей и указанных специальных норм. Санкции статей имеют различие по минимальной границе наказания в виде лишения свободы, что трудно объяснить. По нашему мнению, следует рассмотреть целесообразность выделения специальных норм, предусматривающих фактически дублирование ответственности за убийство по тем же основаниям, что и в ч. 2 ст. 105 УК.
При квалификации убийства лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии, а равно сопряженного с похищением человека либо с захватом заложника (п. «в» ч. 2 ст. 105 УК), следует правильно воспринимать ряд оценочных понятий.
Так, судебная практика под беспомощным понимает такое состояние потерпевшего, при котором он не может понимать характер и значение совершаемых с ним действий (малолетство, физические или психические недостатки, иное болезненное или бессознательное состояние) или не может оказать сопротивления виновному и последний осознает, что потерпевший находится в таком состоянии. Следует поддержать высшие судебные инстанции в том, что не имеет значения, привел ли потерпевшего в такое состояние сам виновный (алкоголь, наркотики, снотворное, гипноз) или потерпевший уже находился в этом состоянии.
Но есть и определенные противоречия. Так, в ряде случаев суды не признавали убийство потерпевших, находившихся в состоянии сильного алкогольного опьянения и сна, как убийство лиц, заведомо для виновного находившихся в беспомощном состоянии <4>. Такой подход сужает рамки уголовной ответственности. Определяющим моментом является то, что виновный должен сознавать беспомощность состояния жертвы в момент совершения убийства.
По мнению большинства специалистов, а также по разъяснению Пленума, убийство, сопряженное с похищением человека или с захватом заложника, следует квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных п. «в» ч. 2 ст. 105 УК и ст. 126 или 206 УК, так как эти преступления имеют самостоятельный состав.
Но четкого обоснования такой оценке деяния нигде не встречается. При этом еще раз следует вспомнить о принципе справедливости (ст. 6 УК), где указано, что никто не может нести уголовную ответственность дважды за одно и то же преступление. На наш взгляд, данный вид убийства уже сам по себе охватывает похищение и захват заложника. Как представляется, в этом случае Пленум Верховного Суда необоснованно допустил расширительное толкование.
Следует подчеркнуть, что смерть в данном случае может причиняться не только похищенному или заложнику, но и другим лицам в связи с похищением или захватом. Важно доказать, что умысел виновного охватывал причинение смерти потерпевшему. Если умысел на убийство доказать не представляется возможным, то в ряде случаев действия виновного следует квалифицировать по ч. 3 ст. 126 и ст. 206 УК соответственно (субъективная сторона будет характеризоваться двойной формой вины — умыслом, направленным на захват или похищение, и неосторожностью по отношению к наступившей смерти потерпевшего).
Самое главное при оценке убийства женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности (п. «г» ч. 2 ст. 105 УК), состоит в том, что срок беременности значения не имеет. Такое убийство считается оконченным с момента наступления смерти беременной женщины, даже если при определенных обстоятельствах удалось сохранить жизнь плода. Заведомость означает, что виновному достоверно известно о беременности женщины до начала убийства.
Могут
возникнуть вопросы при оценке действий виновного, который ошибается относительно факта беременности потерпевшей. Фактически совершается убийство другого человека, но умысел был направлен на убийство беременной женщины. По мнению одних специалистов, такие действия образуют оконченный состав, охватываемый п. «г» ч. 2 ст. 105 УК. Хотя следует представлять себе, на что был направлен умысел виновного и какие последствия фактически наступили.
Высказано мнение о том, что такую фактическую ошибку в признаках потерпевшей следует толковать в пользу виновного, а деяние надлежит квалифицировать по ч. 1 ст. 105 УК. На наш взгляд, в подобных случаях действия виновного должны квалифицироваться как оконченное преступление без отягчающих обстоятельств и как покушение на аналогичное преступление при отягчающих обстоятельствах, поскольку такая квалификация позволяет непосредственно установить деяние, совершенное субъектом преступления.
Убийство, совершенное с особой жестокостью (п. «д» ч. 2 ст. 105 УК), характеризует виновного как лицо, склонное к садистским проявлениям, которое испытывает удовольствие от глумления над жертвой или ее близкими.
В теории и практике под особой жестокостью понимаются случаи, когда перед лишением жизни или в процессе совершения убийства к потерпевшему умышленно применялись пытки, истязания либо ему причинялись особые страдания путем нанесения большого количества телесных повреждений или использования мучительно действующего яда, сожжения заживо, длительного лишения пищи, воды.
Также особо жестоким будет считаться убийство в присутствии близких потерпевшему лиц, когда виновный сознавал, что своими действиями причиняет им особые страдания. Следует согласиться с теми авторами, которые указывают, что уничтожение или расчленение трупа с целью сокрытия преступления не может рассматриваться как убийство, совершенное с особой жестокостью (такие действия охватываются ст. 244 УК).
Убийством, совершенным общеопасным способом (п. «е» ч. 2 ст. 105 УК), признается такое причинение смерти другому человеку, при котором сознательно создается реальная угроза для жизни других лиц. Если следовать разъяснениям Пленума Верховного Суда РФ, то достаточно угрозы гибели хотя бы одного человека (кроме потерпевшего). При этом угроза должна быть действительной, а не мнимой и предполагаемой. Не имеет значения, был ли реально причинен вред другим лицам.
Такие способы известны судебной практике: взрыв, поджог, затопление, обвал, разрушение жилых строений, выстрелы в толпу, отравление воды и пищи, удушение газом, применение иных источников повышенной опасности. Важно, чтобы умысел виновного охватывал угрозу причинения смерти другим лицам.
В связи с этим вызывает возражение точка зрения тех специалистов, которые полагают, что в некоторых случаях виновный, действуя общеопасным способом при совершении убийства, причиняет некоторым лицам смерть по неосторожности. Такие действия надлежит квалифицировать якобы по совокупности ст. 109 и ч. 3 ст. 30, п. «е» ч. 2 ст. 105 УК. Мы решительно возражаем по поводу такой оценки. Как представляется, виновный, выбирая подобный способ, безразлично относится к возможности причинения смерти другим лицам.
Хотя и не исключается прямой умысел в отношении таких последствий. В случае причинения вреда здоровью других лиц действия виновного следует квалифицировать по совокупности с другими преступлениями, предусматривающими ответственность за умышленное причинение вреда здоровью, а при причинении смерти другим лицам — по совокупности с п. «а» ч. 2 ст. 105 УК.
Необходимо помнить об объективных и субъективных признаках соучастия при квалификации убийства, совершаемого группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой (п. «ж» ч. 2 ст. 105 УК).
Данное убийство совершается с использованием форм соучастия, признаки которых раскрываются в ст. 35 УК. Как любое соучастие, здесь предполагается участие двух и более лиц в лишении жизни другого человека. По разъяснению Пленума Верховного Суда РФ в качестве исполнителей преступления следует признавать лиц, которые действовали совместно, с умыслом, направленным на совершение убийства, и непосредственно участвовали в процессе лишения жизни потерпевшего.
Есть определенные проблемы при квалификации убийств, совершенных в соучастии. Во-первых, убийство, совершенное группой лиц, признается таковым, если в его совершении совместно участвовали два и более исполнителя без предварительного сговора. Во-вторых, если в преступлении участвовали лица, заранее договорившиеся о совместном убийстве, это означает, что все они — соисполнители и действовали по предварительному сговору группой лиц.
Если при совершении преступления участники выполняли различные роли, то их действия квалифицируются по ст. 33 и п. «ж» ч. 2 ст. 105 УК (если они одновременно не являлись соисполнителями убийства), а действия исполнителя — без ссылки на ст. 33 УК.
Особое место отведено убийствам, совершаемым организованной группой. Пленум Верховного Суда РФ занял принципиальную позицию и полагает, что такое убийство весьма опасно, а действия всех участников организованной группы, совершившей убийство, независимо от их роли в преступлении следует квалифицировать как соисполнительство без ссылки на ст. 33 УК. На наш взгляд, налицо признаки объективного вменения, тем более что на практике очень часто организованной группой признается обычная преступная группа. Возможно, следует внести дополнение в ст. 34 УК, а не устанавливать новые правила по решению судебных органов.
Много проблем возникает при квалификации убийства из корыстных побуждений или по найму, а равно сопряженного с разбоем, вымогательством или бандитизмом (п. «з» ч. 2 ст. 105 УК). Корыстные побуждения характеризуются стремлением к незаконному обогащению за счет нарушения чужих прав и интересов.
Как убийство из корыстных побуждений надлежит квалифицировать убийство, совершенное в целях получения материальной выгоды для виновного или других лиц (денег, имущества или прав на его получение, прав на жилплощадь) или избавления от материальных затрат (возврата имущества, долга, оплаты услуг, выполнения имущественных обязательств, уплаты алиментов и т.п.).
Данное разъяснение позволяет говорить о том, что такое убийство может быть совершено как путем активных действий, так и в форме бездействия. Примером такого убийства может быть уголовное дело по обвинению гражданина Ю. по п. «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ. В целях избежания возврата долга в размере 28 тысяч долларов США Ю. в лесном массиве Можайского района выстрелом в голову причинил смерть кредитору Т.
При этом убийство, совершенное по тем или иным мотивам, не может рассматриваться как совершенное из корыстных побуждений, если после его совершения у виновного появились корыстные мотивы и он завладел имуществом убитого. Точно так же не является убийством из корыстных побуждений убийство, совершенное в связи с неуплатой потерпевшим долга или за невыполнение каких-либо имущественных обязанностей. Как правило, в данном случае мотивом преступления является месть.
Убийство по найму в определенной степени является усложненным видом корыстного убийства — виновный соглашается за определенное вознаграждение, получаемое от «заказчика», лишить жизни другого человека. Если «заказчик» действует из корыстных побуждений, то его действия необходимо квалифицировать по совокупности — как организатора корыстного убийства и убийства по найму.
Если убийство совершено при разбойном нападении либо сопряжено с вымогательством или бандитизмом, действия виновного надлежит квалифицировать по совокупности с преступлениями, предусмотренными ст. 162, 163 и 209 УК соответственно. При этом состав разбоя и бандитизма предполагает, что убийство совершается путем нападения с целью завладения имуществом в момент убийства или сразу после него. Здесь вновь возникает проблема двойной ответственности.
Квалификация убийства из хулиганских побуждений (п. «и» ч. 2 ст. 105 УК) предполагает, что убийство совершается на почве явного неуважения к обществу, грубого нарушения правил общежития и норм морали, когда поведение виновного являлось открытым вызовом общественному порядку и было обусловлено желанием противопоставить себя окружающим, показать свое пренебрежительное к ним отношение.
Чаще всего такое убийство следует за актом хулиганства, как правило, с использованием незначительного повода как предлога для убийства. При этом необходимо помнить об изменившейся редакции ст. 213 УК РФ, из которой исключены действия, не связанные с оружием. Необходимо установить, что умысел виновного охватывал посягательство не только на жизнь человека, но и на общественный порядок.
Наибольшую трудность на практике представляет отграничение убийства из хулиганских побуждений от убийства в драке, ссоре, что составляет 30% от числа всех преступлений, квалифицированных по ст. 105 УК РФ. Чтобы отграничить указанные преступления, необходимо тщательно изучить все обстоятельства дела, объективные и субъективные признаки преступления. О хулиганских побуждениях свидетельствуют действия виновного, повод к совершению преступления, отношения с потерпевшим.
При убийстве с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение, а равно сопряженном с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера (п. «к» ч. 2 ст. 105 УК) необходимо установить конкретную цель убийства — сокрытие или облегчение совершения другого преступления. Не требуется, чтобы виновный в результате убийства достиг указанной цели, достаточно установить сам факт ее наличия перед убийством. Вместе с тем преступление, совершение которого облегчалось или скрывалось с помощью убийства, подлежит самостоятельной квалификации.
Под убийством, сопряженным с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера, по разъяснению Пленума Верховного Суда РФ, следует понимать убийство в процессе изнасилования или с целью скрыть его, а также по мотивам мести за оказанное сопротивление. По решению высших судебных инстанций речь идет о двух самостоятельных преступлениях, поэтому действия виновного следует квалифицировать по совокупности (п. «к» ч. 2 ст. 105 УК и в зависимости от конкретных обстоятельств по соответствующим частям и пунктам ст. 131 или 132 УК).
Убийство, сопряженное с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера, может быть совершено с прямым или косвенным умыслом. Прямой умысел имеет место, например, когда виновный заранее решает лишить жизни потерпевшего (потерпевшую) после изнасилования или насильственных действий сексуального характера, когда виновный убивает потерпевшего (потерпевшую) или их близких, опасаясь разоблачения.
Косвенный умысел свойствен, например, таким убийствам, которые были направлены на преодоление сопротивления потерпевшего (потерпевшей). В этом случае преступник не желает смерти потерпевшего (потерпевшей), допуская ее наступление либо безразлично относясь к любым последствиям. Следует обратить внимание на редакцию, которой пользуется законодатель: «Убийство, сопряженное с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера».
Такая редакция, во-первых, охватывает все случаи умышленных убийств, не преследующих специальных целей, однако имеющих повышенную общественную опасность из-за неразрывной связи с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера, во-вторых, исключает разногласия, порожденные наличием слова «цель».
Убийство, сопряженное с изнасилованием или насильственными действия сексуального характера, Пленум Верховного Суда РФ от 27 февраля 1999 г. рекомендует квалифицировать по п. «к» ч. 2 ст. 105 УК РФ и по ст. 131, 132 УК РФ. Наше отношение к квалификации убийств, сопряженных с другими преступлениями (разбоем, вымогательством) было высказано выше. Все сказанное можно отнести и к случаям убийства, сопряженного с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера. И в этом случае имеет место двойной учет одних и тех же обстоятельств, что вряд ли допустимо.
Оценка убийства по мотиву национальной, расовой, религиозной ненависти или вражды либо кровной мести (п. «л» ч. 2 ст. 105) связана с определенными трудностями. Важно установить наличие мотива преступления, содержанием которого является стремление виновного показать ущербность потерпевшего в силу его принадлежности к определенной национальности, расе, этнической группе и религии. В некоторых случаях виновный, совершая такое убийство, пытается продемонстрировать исключительность своей национальной, расовой и религиозной принадлежности.
По мнению некоторых специалистов, для квалификации имеет значение и личность потерпевшего. Им может быть представитель иной национальности либо иного вероисповедания или лицо, принадлежащее к той же национальности, расе, что и виновный. В последнем случае виновный может мстить потерпевшему за несогласие поддержать националистическую идею превосходства и исключительности.
Некоторые особенности необходимо учитывать и при квалификации убийства, совершенного по мотиву кровной мести. Кровная месть известна с древнейших времен и распространена среди многих племен земного шара. Как древнейший родовой обычай кровная месть была известна и сохраняется в нескольких республиках Северного Кавказа. По древним обычаям за убийство мстили родственники убитого самому убийце или одному из ближайших родственников, на кого «падала» кровная месть.
За увечье или ранение причинивший их сам подвергался увечью или ранению со стороны потерпевшего. Мстить убийце своего родственника было священным долгом. Не исполнивший этот долг навлекал позор не только на себя, но и на весь свой род, каждый вправе был обидеть и оскорбить его. Ислам, став господствующей религией в республиках Северного Кавказа, на Ближнем и Среднем Востоке, освятил и узаконил этот обычай, закрепив его в мусульманском праве (шариате).
Общественная опасность данного преступления состоит в том, что виновный посягает на жизнь другого человека и на исключительное право государства на осуществление правосудия.
За убийство, совершенное женщиной, кровная месть «падает» на ее мужа, брата, иных родственников мужского рода.
Умысел в этом преступлении может быть лишь прямой. Косвенный умысел исключается. Поскольку обычай кровной мести требует отплатить за смерть смертью, то ни к какому иному результату при осуществлении мести субъект не стремится, никакого другого исхода не допускает — он желает только смерти обидчика, которую предвидит, сознавая общественно опасный характер своих действий, и желает ее наступления.
Очень сложным для раскрытия является убийство в целях использования органов и тканей потерпевшего (п. «м» ч. 2 ст. 105 УК). Под использованием следует понимать трансплантацию органов и тканей, т.е. их пересадку. Этот метод лечения предполагает двуединую операцию, в результате которой спасается жизнь или здоровье больного — реципиента за счет причинения вреда здоровью здоровому человеку — донору. Производство таких операций урегулировано Законом РФ от 22 декабря 1992 г. «О трансплантации органов и (или) тканей человека». В некоторых случаях в соответствии с этим Законом изъятие органов и (или) тканей у здорового человека с его согласия и причинившее вред его здоровью следует считать правомерным.
Мотивом данного преступления может быть корысть. В этих случаях содеянное должно квалифицироваться и по п. «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ. Данное преступление может быть совершено из стремления спасти жизнь близкого человека за счет жизни другого. Законодательство предусматривает специальную цель, наличие которой обусловливает квалификацию по п. «м» ч. 2 ст. 105 УК РФ — использование органов и (или) тканей потерпевшего.
Данное убийство будет считаться оконченным независимо от того, использовал ли виновный органы и ткани потерпевшего. В специальной литературе распространено мнение, что органы и ткани убитого используются для трансплантации в качестве донорского материала. Однако законодатель ведет речь не только о трансплантации, но и вообще об использовании органов и тканей для различных целей: использование в промышленности, каннибализм, глумление над трупом и т.п.
Подводя итог, можно констатировать, что некоторые квалифицирующие признаки убийства требуют более точного толкования, а отдельные из них должны получить, на наш взгляд, разъяснение на законодательном уровне.
Принцип социальной справедливости в уголовном праве выражается в назначении наказания и применении мер уголовно-правового характера, которые должны быть осуществлены в законодательных пределах, соответствовать характеру и степени общественной опасности совершенного преступления, учитывать обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также данные о личности виновного.
Названный принцип, пронизывая всю систему уголовно-правовых принципов, «работает» не сам по себе, а только в тесном взаимодействии с другими принципами. Принцип социальной справедливости уголовного права конкретизируется и реализуется с помощью принципов назначения наказания.
По мнению Ю.Е. Пудовочкина и С.С. Пирвагидова, содержание принципа социальной справедливости включает в себя: справедливость при криминализации деяний, справедливость пенализации преступлений, справедливость привлечения к уголовной ответственности, справедливость назначения и реализации наказания и иных мер уголовно-правового характера. Так, В.Н. Кудрявцев и С.Г. Келина выделяют три уровня проявления категории социальной справедливости в уголовном праве:
— справедливость при формировании круга преступных деяний;
— справедливость при назначении судом наказания;
— законодатель должен определить справедливую санкцию.
Необходимо определить, как соотносятся между собой принципы уголовного права и принципы уголовно-правовой политики. Единой точки зрения по данному вопросу не существует. Есть диапазон мнений ученых.
Так, В.В. Мальцев указывает, что «…хотя принципы уголовно-правовой политики и уголовного права очень близки друг к другу, различия между ними все же имеются. Принципы уголовного права первичны. Принципам же уголовно-правовой политики принадлежит подчиненная, служебная роль, которая в этом аспекте в том и заключается, чтобы точнее и полнее отразить содержание принципов уголовного права в уголовном законодательстве».
Например, Р.Р. Галиакбаров утверждает, что принципы уголовного права предопределяются уголовной политикой. В свою очередь, Н.А. Беляев пишет, что, если принципы уголовно-правовой политики закрепляются в уголовно-правовых нормах, они становятся принципами уголовного права.
Аналогичного мнения придерживаются Ю.Е. Пудовочкин и С.С. Пирвагидов, которые обоснованно указывают, что нельзя сводить значение принципов уголовно-правовой политики исключительно к обслуживанию принципов уголовного права. Право и политика являются взаимосвязанными явлениями и выяснять, что является первичным, не совсем корректно. Мы разделяем точку зрения, высказанную Н.А. Беляевым. Действительно, принципы уголовно-правовой политики проявляются в случае необходимости решить проблему предупреждения преступности посредством предписаний органов государственной власти и уголовного права.
Таким образом, если принципы уголовно-правовой политики закреплены в законодательстве, они становятся принципами уголовного права. Если принципы уголовно-правовой политики законодательно не закреплены, они оказывают влияние на содержание уголовно-правовых норм.
Принципы криминализации (декриминализации) общественно опасных деяний представляют собой наиболее абстрактный и общий уровень научного обеспечения и обоснования уголовного нормотворчества. По сути, принципы криминализации — это система правил и критериев установления уголовной ответственности.
Важнейшим и всеми признаваемым критерием криминализации является оценка человеческого поведения как общественно опасного. При помощи норм уголовного права охраняются наиболее важные общественные отношения: права и свободы человека и гражданина, собственность, общественный порядок и общественная безопасность, окружающая среда, конституционный строй.
Другие общественные отношения охраняются при помощи иных отраслей права: административного, гражданского, трудового, семейного и др. Посягательства на них не являются преступлениями, и, следовательно, за них не применяются уголовные наказания.
Так, нецензурная брань в общественных местах, оскорбительное приставание к гражданам или другие действия, демонстративно нарушающие общественный порядок и спокойствие граждан, являются мелким хулиганством, подлежат административной ответственности по ст. 20.1 КоАП РФ. Действительно, указанные действия не представляют большой общественной опасности и не причиняют существенный вред охраняемым уголовным законом интересам, поэтому законодатель справедливо отнес их к категории административных правонарушений.
Но в случае грубого нарушения общественного порядка, выразившегося в явном неуважении к обществу, совершенного с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия, виновное лицо будет подлежать уголовной ответственности по ст. 213 УК РФ. В данном случае общественным отношениям причиняется существенный вред, законодатель справедливо отнес это деяние к уголовно наказуемым.
Одним из критериев признания или непризнания деяния преступлением является характер посягательства, т.е. способ, которым причиняется ущерб. Если доведение до самоубийства или покушение на него было совершено путем угроз, жестокого обращения или систематического унижения человеческого достоинства, это будет считаться уголовно-наказуемым деянием и виновное лицо будет привлечено к уголовной ответственности.
Если же поводом к самоубийству послужило прекращение брачных отношений, действия лица не будут считаться преступлением. Данное положение согласовано с принципом справедливости, так как брачно-семейные отношения регулируются семейным законодательством.
Характер и размер причиненного вреда также имеет немаловажное значение для отграничения преступления от непреступного поведения. В части 2 ст. 14 УК РФ указано, что не является преступлением действие (бездействие) хотя формально и содержащее признаки какого-либо деяния, предусмотренного УК РФ, но в силу малозначительности не представляющее общественной опасности.
Так, хищение двух килограммов огурцов с приусадебного участка формально будет считаться преступлением. Но в действительности лицо, совершившее кражу, не будет подлежать уголовной ответственности, поскольку причиненный ущерб незначителен. Не всегда законодателем учитывается характер и размер причиненного вреда при построении уголовно-правовых санкций. По нашему мнению, если преступления посягают на один объект с одинаковой формой вины (например, умысел) и причиняют примерно равный вред, то и санкции за их совершение должны быть одинаковыми.
Но ряд норм Особенной части УК РФ сформулирован так, что, хотя характер и размер причиненного вреда является одинаковым, санкции статей различны. Примером могут служить ст. ст. 122 и 111 УК РФ. Заражение ВИЧ-инфекцией представляет собой повышенную опасность, так как до сих пор не до конца изучена природа этого заболевания, не разработаны эффективные средства лечения и профилактики (первые больные были зарегистрированы в США зимой 1980 — 1981 гг.).
По нашему мнению, вред в результате заражения ВИЧ-инфекцией ничуть не меньше, чем в ч. 1 ст. 111 УК РФ, кроме того, как мы уже указывали, в большинстве случаев ВИЧ-инфицированный умирает. Мы считаем, что законодатель должен приравнять санкции ч. ч. 2 и 3 ст. 122 к санкциям ч. ч. 1 и 2 ст. 111 УК РФ соответственно. В данном случае принцип справедливости нарушен не будет.
В качестве одного из критериев оценки степени общественной опасности используется характеристика личности преступника: возраст, должностное положение. С точки зрения справедливости данное положение обоснованно. С учетом же психофизиологических особенностей личности ребенка нецелесообразно привлечение несовершеннолетних к уголовной ответственности до достижения 14-летнего возраста.
Характер психического отношения лица к своему деянию и общественно опасным последствиям влияет на оценку общественной опасности преступления. Так, деяние признается преступлением, если совершено умышленно (ст. 25 УК РФ) или по неосторожности (ст. 26 УК РФ). Объективное вменение не допускается, справедливым считается непривлечение лица к уголовной ответственности в случае невиновного причинения вреда (ст. 28 УК РФ).
Наряду с процессом криминализации общественно опасных деяний уголовная политика вырабатывает направления и пути их декриминализации. Это объясняется тем, что с изменением характера некоторых общественных отношений отпадает необходимость в их защите мерами и средствами уголовного права.
Процесс декриминализации противоположен процессу криминализации, поэтому не базируется на каких-либо присущих только ему критериях; отпадение критериев, послуживших основанием для криминализации деяния, служит основанием для его декриминализации. Процесс декриминализации расширился и углубился в период демократических преобразований в СССР, а затем в Российской Федерации.
Процессы криминализации и декриминализации не закончились с принятием УК РФ 1996 г., они происходят постоянно, и это объясняется следующими причинами: повышение общественной опасности определенных деяний; появление необходимости устранения пробелов в уголовном законодательстве; появление новых общественные отношений, требующих охраны при помощи норм уголовного права.
Несоответствие закона принципу справедливости при криминализации приводит к тому, что правовой запрет не соблюдается гражданами, правоохранительные органы его не применяют, таким образом, уголовно-правовая норма не действует.
Примером этому может послужить ст. 158 УК РСФСР 1960 г. «Изготовление, сбыт, хранение крепких спиртных напитков домашней выработки». Поэтому при реализации уголовной политики законодатель должен учитывать нравственные и этические представления граждан о справедливости и несправедливости определенных проступков.
Уголовный закон будет считаться справедливым, если он отвечает требованиям криминологической, социальной и этической обоснованности. Перегибы при криминализации деяний могут привести к наступлению нежелательных последствий. Следующим уровнем проявления справедливости в уголовном праве является назначение справедливого наказания, которое будет считаться справедливым только в том случае, если оно соответствует характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного.
Проблема пределов судейского усмотрения при применении уголовно-правовых норм сводится к поиску оптимального соотношения связанности правоприменителя жесткими рамками закона со свободой оценок и выбора мер уголовно-правового характера.
Предоставление суду чрезмерно широких рамок усмотрения могло бы поколебать возможность соблюдения принципа законности в уголовном праве, а полное исключение оценочной деятельности правоприменителя сделало бы невозможным реализацию принципов справедливости и гуманизма. Поэтому в правоприменительной деятельности должен быть найден разумный компромисс между формальной определенностью права и оценочной деятельностью правоприменителя.
Согласно ч. 1 ст. 43 УК РФ наказание назначается только по приговору суда, это положение нашло свое отражение и в ч. 1 ст. 118 Конституции РФ: «…правосудие в Российской Федерации осуществляется только судом». Для того чтобы суд смог индивидуализировать наказание и оно в полной мере соответствовало принципу справедливости, в УК РФ определяется 12 видов наказаний (ст. 44); предусматриваются обстоятельства смягчающие (ст. 61) и отягчающие (ст. 63) наказание; указывается, что при наличии исключительных обстоятельств возможно назначение более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление (ст. 64) и т.д.
Перед наказанием ставятся определенные цели. Так, в УК РСФСР 1960 г. они были определены в ст. 20: «Наказание не только является карой за совершенное преступление, но и имеет целью исправление и перевоспитание осужденных в духе честного отношения к труду, точного исполнения законов, уважения к правилам социалистического общежития, а также предупреждение совершения новых преступлений как осужденными, так и иными лицами, наказание не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».
Сравнивая цели наказания, определенные законодателем в УК РСФСР 1960 г. и УК РФ 1996 г., мы видим, что цель общей и специальной превенции осталась неизменной. Цель исправления осужденных присутствует в обоих Кодексах, но в УК РФ не ставится цель перевоспитания осужденных. В УК РФ 1996 г. также не указано, является наказание карой за совершенное преступление или нет, но в ч. 1 ст. 43 отмечается, что наказание есть «мера государственного принуждения». Основным, принципиальным отличием УК РСФСР 1960 г. от УК РФ 1996 г. является включение в последний такой цели, как восстановление социальной справедливости. В связи с этим, как нам представляется, при назначении наказания суд должен учитывать интересы не только преступника, но и потерпевшего.
В соответствии с п. 4 ч. 1 ст. 369 УПК РФ несправедливо назначенное наказание является основанием для отмены или изменения приговора. Согласно ст. 383 УПК РФ несправедливым является приговор, по которому было назначено наказание, не соответствующее тяжести преступления, личности осужденного, либо наказание, которое хотя и не выходит за пределы, предусмотренные соответствующей статьей Особенной части УК РФ, но по своему виду или размеру является несправедливым вследствие чрезмерной мягкости или чрезмерной суровости. Назначенное судом наказание будет считаться справедливым при выполнении определенных условий. По мнению Ю.Д. Блувштейна и В.Л. Чубарова, к таким условиям относятся следующие:
— наказание должно соответствовать тяжести преступления и имеющим уголовно-правовое значение данным об общественной опасности личности виновного, в первую очередь тем, которые прямо предусмотрены законом в качестве смягчающих или отягчающих обстоятельств (индивидуализация ответственности);
— наказания, назначаемые за равные по тяжести преступления и (или) при разной общественной опасности личности виновного, должны быть разными (дифференциация ответственности);
— наказания, назначаемые за равные по тяжести преступления равным по степени общественной опасности виновным, должны быть равными (равенство ответственности).
Назначая осужденному наказание, суд должен учитывать еще один немаловажный момент. Несмотря на то что УК РФ предусматривает 12 видов наказаний, с исполнением многих из них возникают определенные трудности. Так, с 1996 г. введен мораторий на смертную казнь.
До настоящего времени не создано условий для исполнения таких видов наказаний, как обязательные работы, ограничение свободы и арест. Исполнение наказаний, как, скажем штраф и исправительные работы, также представляется затруднительным: многие лица, совершающие преступления, не работают и не имеют средств для уплаты штрафа. К примеру, содержание в дисциплинарной воинской части может быть назначено только специальным субъектам.
Таким образом, в распоряжении суда остается только один действенный вид наказания — лишение свободы на определенный срок, но и он предусмотрен в санкциях далеко не всех статей. В настоящее время выход видится в том, чтобы обеспечить исполнение таких видов наказаний, как исправительные работы, обязательные работы, арест и т.д. В случае стабилизации социально-экономической обстановки возможно более широкое применение наказаний, не связанных с лишением свободы. Ведь мало того, чтобы назначенное наказание было справедливым, необходимо, чтобы оно было исполнено в точном соответствии с законом, иначе цели наказания достигнуты не будут.
Третьим уровнем проявления справедливости в уголовном праве является законодательное определение справедливой санкции за деяние. Санкция, как и уголовное право в целом, характеризуется признаком объективности, т.е. санкция зависит от окружающей действительности и отражает ее. Чем ближе санкция к окружающей действительности, тем эффективнее она применяется.
Связь уголовно-правовых санкций с окружающей действительностью определяет их социальную обусловленность и выражается в социальной обоснованности санкций. Социальная обусловленность и социальная обоснованность — два самостоятельных признака и раскрывают с двух сторон один и тот же фактор.
Социальная обусловленность характеризует санкцию с пассивных позиций и показывает зависимость санкций от окружающего бытия, степени общественного правосознания и т.д. Таким образом, санкции одновременно могут быть и социально обоснованными и социально обусловленными.
Одним из необходимых требований, предъявляемых к санкции, является соответствие ее характеру общественных отношений, которые охраняются определенной уголовно-правовой нормой. В этой связи возможна определенная коллизия социальной значимости общественных отношений.
Например, уголовное право охраняет здоровье человека и интересы несовершеннолетних. При совершении несовершеннолетним посягательства на здоровье гражданина возникает необходимость совместить два указанных охраняемых интереса, тогда как их охрана осуществляется в противоположных направлениях: в усилении санкции по первому основанию и в ослаблении — по второму. В обоих случаях выражается социальная обоснованность.
Принцип социальной справедливости в данном случае будет проявляться в том, что тяжесть санкции (вид и размер наказания, отраженные в ней) должна соответствовать степени опасности вида преступления. Если схожие по составам преступления совершаются с различной формой вины, то санкция за умышленное преступление должна быть более строгой, чем за преступление совершенное по неосторожности (например, санкция по ст. 105 УК РФ более строгая, чем по ст. 109 УК РФ), что будет соответствовать принципу социальной справедливости.
Но данное положение в УК РФ соблюдается не всегда, в связи с чем происходит нарушение принципа справедливости. Так, в случае совершения изнасилования, повлекшего по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью потерпевшей, п. «б» ч. 3 ст. 131 УК РФ предусматривается наказание в виде лишения свободы сроком от 8 до 15 лет. Если при изнасиловании тяжкий вред здоровью потерпевшей был причинен умышленно, деяние виновного будет квалифицировано по ч. 1 ст. 131 и ч. 1 ст. 111 УК РФ.
Таким образом, мы видим несоответствие санкций указанных норм принципу справедливости. Если при изнасиловании тяжкий вред здоровью потерпевшей был причинен по неосторожности, может быть назначено более строгое наказание, чем если при изнасиловании тяжкий вред здоровью был причинен умышленно.
Степень общественной опасности преступлений, совершенных с умышленной формой вины, выше, чем преступлений, совершенных по неосторожности. Поэтому санкции статей за преступления, совершенные с умышленной формой вины, должны быть более строгими.
По нашему мнению, законодатель должен привести санкции указанных норм в соответствие с принципом справедливости, чтобы они соответствовали степени общественной опасности преступлений. Если при изнасиловании тяжкий вред здоровью был причинен умышленно, санкция должна быть строже, чем если при изнасиловании тяжкий вред здоровью был причинен по неосторожности.
Уголовным правом охраняются не все общественные отношения, а только наиболее значимые. Поэтому право, в том числе уголовное, в высокой степени субъективно. В связи с этим субъективность присуща и санкции, так как санкция — преломленная в сознании определенных представителей общества неизбежность защиты существующих общественных отношений и мера интенсивности воздействия на психологию преступника.
Если законодатель неправильно построит санкцию (неверно определит вид и размер наказания), это может повлечь неприменение санкции или применение необоснованных мер воздействия к правонарушителю и, как следствие, невыполнение целей наказания. Некоторые могут возразить, указав, что неверно построенная санкция может корректироваться судом при назначении наказания. Но этого может и не произойти, если субъективизм судейского правосознания совпадет с законодательным. В таком случае назначенное наказание не будет соответствовать характеру и степени общественной опасности преступления и, следовательно, не будет социально справедливым.
Для того чтобы санкция, определяемая законодателем, была наиболее справедливой, следует более глубоко и четко учитывать социальные факторы: необходимо исключить поспешность при создании законопроектов и принятии законов; привлекать к обсуждению законопроектов как можно большее число ведущих ученых-юристов; необходимо четко представлять социальную значимость тех или иных общественных отношений, на которые направлены посягательства, провести полный и всесторонний анализ последствий защиты общественных отношений от посягательств: не окажутся ли они более негативными, чем само посягательство. Назначение слишком мягкого или чрезмерно сурового наказания, безусловно, является нарушением принципа справедливости.
Несправедливым также следует считать неприменение условного осуждения (ст. 73), условно-досрочного освобождения (ст. 79), отсрочки отбытия наказания (ст. 82) и т.д. в тех случаях, когда были основания для их применения. Нарушением принципа социальной справедливости следует считать и неприменение того или иного вида освобождения от уголовной ответственности, если имеются основания для прекращения уголовного дела.
Наказание и иные меры уголовно-правового характера будут считаться справедливыми, если при их назначении судом будут учтены три условия, т.е. они должны соответствовать: характеру и степени общественной опасности преступления; личности виновного и обстоятельствам совершения преступления.
Назначая наказание, суд должен максимально индивидуализировать его. Некоторые авторы считают индивидуализацию наказания самостоятельным принципом уголовного права. Другие авторы указывают, что индивидуализация наказания не может быть самостоятельным принципом, а является составляющей принципа справедливости. Так, А.В. Наумов отмечает, что принцип справедливости означает «максимальную индивидуализацию наказания».
А.И. Рарог пишет: «Цель справедливости наказания достигается при помощи его индивидуализации. Индивидуализация наказания осуществляется с учетом тяжести совершенного преступления отягчающих и смягчающих обстоятельств и личности виновного». Мы также придерживаемся позиции, что индивидуализация наказания не является самостоятельным принципом уголовного права, а составляет «сердцевину содержания» принципа справедливости.
Одним из условий справедливости наказания является соответствие его характеру и степени общественной опасности преступления. Общественная опасность является обязательным признаком преступления, который законодательно закреплен в ч. 1 ст. 14 УК РФ: «Преступлением признается виновно совершенное общественно опасное деяние, запрещенное настоящим Кодексом под угрозой наказания». По мнению Н.Ф. Кузнецовой, общественная опасность является материальным признаком преступления и состоит в том, что оно причиняет или создает угрозу причинения определенного вреда общественным отношениям.
Общественная опасность есть такая характеристика посягательства, которая свидетельствует, что посягательство причиняет (или ставит под угрозу причинения) существенный вред общественным отношениям, охраняемым уголовным законодательством. Общественная опасность отграничивает преступления от прочих деяний. Так, согласно ч. 2 ст. 14 УК РФ «деяние, хотя формально и содержащее признаки преступления, но в силу своей малозначительности не представляющее общественной опасности, таковым не является».
Для того чтобы наказание, назначаемое виновному, было социально справедливым, законодатель обязывает суд учитывать характер и степень общественной опасности преступления. Что же следует понимать под понятиями «характер» и «степень» общественной опасности преступления?
Не вдаваясь в полемику по данному вопросу, отметим, что определения, данные Н.Ф. Кузнецовой, кажутся нам наиболее убедительными: «Характер общественной опасности в соответствии с общепринятым словоупотреблением означает отличительное свойство, специфику, качество общественной опасности преступления (как каждого отдельного, так и целой группы преступлений). Характер общественной опасности составляет ее качество, степень же заключает в себе количество опасности преступления для общества». Из этого следует, что отличия между разнородными преступлениями носят качественный характер, а различия между аналогичными (тождественными) преступлениями количественный характер.
Например, два конкретных акта вандализма, совершенные различными субъектами, при различных объективных и субъективных отягчающих и смягчающих ответственность обстоятельствах отличаются друг от друга по степени общественной опасности, что и должен учесть суд при назначении наказания. Хулиганство отличается от вандализма по характеру общественной опасности, поскольку хулиганство значительно опаснее вандализма.
Наказание и иные меры уголовно-правового характера, назначенные по приговору суда, будут считаться справедливыми, если они соответствуют личности виновного. В зависимости от целей исследования личность преступника изучается в различных аспектах. Личность преступника в криминологическом аспекте изучается для решения общих вопросов, связанных с проблемой борьбы с преступностью.
Личность преступника — это личность человека, совершившего преступление и вступившего в уголовно-правовые отношения с государством. В то же время необходимо различать понятия «личность преступника» и «субъект преступления». Социальное лицо обвиняемого не раскрывается полностью в совершенном преступлении и поэтому не охватывается составом преступления.
Из признаков, характеризующих личность преступника, к «субъекту преступления» относятся только те, которые непосредственно определяют возможность признания лица ответственным за совершенное преступление (возраст, вменяемость, специальный субъект). Согласно ст. 73 УПК РФ при производстве по уголовному делу подлежат доказыванию: события преступления; виновность лица в совершении преступления; обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого; характер и размер вреда, причиненного преступлением; обстоятельства исключающие преступность и наказуемость деяния; обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание; обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности и наказания.
Таким образом, ст. 73 УПК РФ относит к обстоятельствам, подлежащим установлению, обстоятельства, характеризующие личность виновного, т.е. не связанные с совершенным преступлением. Для назначения справедливого наказания суд должен принимать во внимание черты личности преступника, которые обусловили совершение им преступления, а также все другие стороны его личности.
Какие обстоятельства, характеризующие личность виновного, необходимо установить и учесть для назначения справедливого наказания? Например, В.Д. Филимонов предлагает учитывать следующие обстоятельства, характеризующие личность виновного: общие социально-демографические данные; условия формирования и развития личности; участие в общественно полезном труде и общественной жизни; материальное положение; быт и ближайшее социальное окружение; идейный уровень, круг интересов.
Необходимым учитывать социальную, правовую, психологическую и психофизическую характеристики личности виновного считает Ю.В. Манаев. Под социальной характеристикой он понимает оценку виновного как члена общества, коллектива, семьи; под правовой — уровень правового воспитания, отношение к законам и т.д. Психологическая характеристика включает особенности характера и другие элементы (способности, темперамент и т.п.), которые должны исследоваться в тесной связи с составом преступления.
Данные, характеризующие личность виновного, Н.С. Лейкина предлагает разделить на четыре группы.
Первую группу вопросов должны составлять биографические данные и психофизические особенности.
Ко второй группе вопросов относятся те, цель которых — изучение психологических особенностей личности преступника, его способностей, характера, отношения к людям, обществу, жизни.
Третью группу составляют вопросы, целью которых является выяснение производственной характеристики виновного.
Целью четвертой группы вопросов является выяснение общественно-бытовой характеристики: поведение в семье, участие в общественной жизни, административные взыскания, судимости.
Для того чтобы наказание, назначенное судом, соответствовало принципу справедливости, личность преступника следует изучать в определенных рамках. На наш взгляд, учету должны подлежать только те социально значимые свойства и особенности личности виновного, которые имеют уголовно-правовое значение.
Личность преступника должна изучаться главным образом в связи с совершенным им преступлением. Объем обстоятельств, характеризующих личность виновного, не является исчерпывающим, а зависит от каждого конкретного дела.
Одним из условий соответствия наказания и иных мер уголовно-правового характера принципу справедливости является учет при их назначении обстоятельств совершения преступления.
В части 3 ст. 60 УК РФ указывается, что суды при назначении наказания должны учитывать характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, в том числе обстоятельства, смягчающие и отягчающие наказание, а также влияние назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи.
Анализируя указанную норму относительно смягчающих и отягчающих обстоятельств, можно сделать определенные выводы:
— для того чтобы назначенное наказание соответствовало принципу справедливости, необходимо учитывать не только характер и степень общественной опасности преступления и личность виновного, но и смягчающие и отягчающие обстоятельства;
— данные о личности преступника, существенные для вынесения справедливого наказания, не сводятся к указанным в законе смягчающим и отягчающим обстоятельствам;
— в свою очередь, смягчающие и отягчающие обстоятельства не обязательно относятся к личности виновного, но могут проявляться через нее или быть связаны с ней.
В теории уголовного права высказываются различные мнения относительно понятия обстоятельств, смягчающих и отягчающих ответственность, и их влияния на индивидуализацию наказания. Так, М.М. Бабаев классифицирует их по следующим основаниям: относящиеся к объективным и субъективным свойствам общественно опасного деяния; относящиеся к личности субъекта; относящиеся к причинам и условиям совершения преступления.
Некоторые авторы подразделяют обстоятельства на характеризующие деяние и личность преступника. Например, А.А. Кругликов предлагает классифицировать обстоятельства совершения преступления на характеризующие: степень общественной опасности преступления и личности виновного и только личности виновного.
Г.И. Чечель предлагает трехчленную классификацию обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, он выделяет обстоятельства, относящиеся:
1) к объективным свойствам преступления;
2) субъективным свойствам деяния;
3) характеристике личности субъекта преступления.
Приведенные классификации весьма условны, носят чисто уголовно-правовой характер и имеют право на существование. Подразделить указанные обстоятельства на определенные подгруппы для большей индивидуализации наказания весьма затруднительно, так как одни и те же обстоятельства могут одновременно характеризовать и личность преступника, и само деяние.
Одновременно с этим необходимо учесть, что ни одну из перечисленных классификаций в законе отразить нельзя, так как согласно ч. 2 ст. 61 УК РФ перечень смягчающих обстоятельств является открытым и суд вправе учесть любое обстоятельство как смягчающее, хотя оно и не предусмотрено в ч. 1 ст. 61 УК РФ. Таким образом, выявление смягчающих и отягчающих обстоятельств является обязанностью лиц, производящих предварительное расследование, а их учет входит в обязанность суда при назначении наказания.
УК РФ в ч. 2 ст. 6 дублирует положение, закрепленное в ч. 1 ст. 50 Конституции РФ: «Никто не может быть повторно осужден за одно и то же преступление». Основные положения, направленные на справедливость судебного разбирательства, а следовательно, и уголовной ответственности, закреплены в ст. ст. 46 — 54 Конституции.
Данное положение имеет важное практическое значение в случаях, когда граждане России, совершившие преступление за границей и понесшие там наказание, оказавшись на территории Российской Федерации, не могут быть повторно привлечены к уголовной ответственности, несмотря на то что назначенное им наказание может не соответствовать УК РФ.
Мы рассмотрели понятие и содержание принципа социальной справедливости, и, как нам представляется, указанный принцип раскрыт в тексте уголовного закона не полностью. В связи с этим обедняется его содержание. В том виде, в каком принцип социальной справедливости раскрыт в УК РФ, он направлен только на защиту прав лица, совершившего преступление, а ведь одной из главных задач Кодекса является охрана прав и свобод человека и гражданина, т.е. прежде всего законопослушного гражданина, потерпевшего от преступления.
Так, С. Боронбеков небезосновательно указывает, что раз «восстановление социальной справедливости» является целью уголовного наказания, то и само понятие принципа справедливости надо трактовать несколько шире не только с позиции защиты прав преступника, но и с восстановления прав потерпевшего.
Возникает вопрос: как соотносятся между собой понятия «справедливость в уголовном праве» и «принцип справедливости»? В некоторых случаях встречаются утверждения, что социальная справедливость ограничивается назначением виновному законного, обоснованного и справедливого наказания. Так, в п. 12 Постановления Пленума Верховного Суда СССР от 5 декабря 1985 г. «О дальнейшем укреплении законности при осуществлении правосудия» разъяснялось, что с учетом принципа социальной справедливости судам необходимо строго соблюдать требования закона об индивидуализации наказания, не допускать случаев назначения как чрезмерно суровых, так и необоснованно мягких мер наказания, учитывая при этом, что законное, обоснованное и справедливое наказание является не только карой за совершенное преступление, но и имеет целью исправление и перевоспитание осужденных, а также предупреждение совершения новых преступлений как осужденными, так и иными лицами.
Иного мнения придерживается М.Н. Становский, который считает, что смысл, вкладываемый законодателем в понятия «социальная справедливость» и «принцип справедливости», неравнозначен. В соответствии со ст. 6 и ч. 1 ст. 60 УК РФ справедливость служит лишь принципом назначения лицу, признанному виновным в совершении преступления, праведного наказания.
Автор разделяет точку зрения, высказанную М.Н. Становским, о том, что «восстановление социальной справедливости» — это конечный результат, цель, к которой стремиться законодатель, а «принцип справедливости» — это средство, с помощью которого нужная цель может быть достигнута.
Цель — «восстановление социальной справедливости» — впервые законодательно закреплена в УК РФ 1996 г. и мало изучена. Хотя в советской уголовно-правовой литературе она признавалась отдельными авторами. Еще в 60-х гг. XX в. А.М. Яковлев утверждал, что «уголовное наказание должно восстановить справедливость, попранную в результате совершения преступления». Таким образом, социальная справедливость является более емким понятием, чем принцип справедливости.
Итак, М.Н. Становский полагает, что социальная справедливость как уголовно-правовая категория характеризуется четырьмя аспектами, затрагивающими интересы:
1) государства,
2) общества,
3) обвиняемого,
4) потерпевшего.
Восстановление социальной справедливости касательно интересов государства заключается в том, что правонарушитель возмещает причиненный ему ущерб за счет штрафа, конфискации имущества и других видов наказаний.
Второй аспект социальной справедливости касается интересов общества. Граждане должны быть уверены, что государство способно защитить их от преступных посягательств. Наказание, назначенное преступнику, будет не только гуманным, но и эффективным, соразмерным, справедливым. Права и интересы потерпевших восстановлены, материальный и моральный вред возмещен как можно в большем объеме.
Хищения, совершаемые с применением насилия, представляют собой разновидность сложносоставных преступлений учтенной совокупности, именуемые также «двухобъектными насильственными преступлениями». Посягательство на дополнительный объект, которым выступает здоровье, телесная неприкосновенность личности, является в данном случае необходимым этапом, «средством» причинения вреда основному объекту.
Каждое из действий, входящих в содержание таких преступлений, в том числе физическое принуждение (насилие) и вред здоровью, подпадают под признаки преступлений, указанных в соответствующих статьях Уголовного кодекса РФ (далее — УК), и могут быть условно выделены в самостоятельные преступления.
Однако в силу их органического единства они образуют в своем сочетании единичное составное преступление. Особенностью вменения указанных составов является то, что каждое из составных деяний имеет собственный юридический состав и форму вины, которые должны в обязательном порядке подлежать отдельному установлению.
Принцип субъективного вменения, закрепленный в ст. 5 УК, устанавливает, что «лицо подлежит уголовной ответственности только за те общественно опасные действия (бездействие) и наступившие общественно опасные последствия, в отношении которых установлена его вина».
Вина — это необходимое условие юридической ответственности. Какой бы вред здоровью ни причинялся в процессе совершения насильственных хищений, он не может быть вменен лицу в вину без установления виновного причинения указанных последствий. Без установления вины не могут вменяться и оценочные признаки «насилие», «насилие, не опасное для жизни или здоровья» и «насилие, опасное для жизни или здоровья».
Указанные особенности составных преступлений вызывают необходимость раскрывать содержание вины в них не в двух, а в трех аспектах:
а) в отношении завладения чужим имуществом;
б) в отношении физического принуждения (насилия);
в) в отношении вреда здоровью.
Если вопрос психического отношения лица к первому аспекту достаточно изучен и признается, что завладение чужим имуществом совершается только с прямым умыслом, то вопрос вины лица в отношении физического принуждения и последствий от него однозначно не решен.
Преступления с формальным составом могут быть совершены только с прямым умыслом. Физическое принуждение (насилие) как способ завладения чужим имуществом непосредственно связано с выбором лица, совершающего насильственное хищение. Оно не только желает использовать выбранный им способ действия в целях совершения хищения, а также осознает то, что избранный им способ действия является опасным либо не представляет такой опасности («насилие, не опасное для жизни или здоровья»), а равно и то, к каким последствиям его действия могут привести.
В вопросе виновного отношения субъекта к физическому принуждению принято считать, что в данном случае существует прямой умысел по отношению к применению вида насилия и конкретизированный или неконкретизированный умысел по отношению к последствиям. Последствия второго плана (вред здоровью) в формальном составе разбоя и вымогательства, являющиеся содержанием категорий «насилие, опасное для жизни или здоровья» и «насилие», «презюмируются фактом совершения действия (бездействия)».
Между тем для того, чтобы они стали содержанием категории «насилие», они должны быть исключительно умышленными. В противном случае они не являются средством достижения целей хищения и выходят за рамки сложных составов насильственных хищений. По поводу деяний против личности, охватываемых составом разбоя, в разъяснениях Верховного Суда РФ говорится только об умышленных преступлениях. Причинение вреда здоровью или лишение жизни по неосторожности не соответствует роли физического насилия (принуждения), которую оно выполняет, являясь средством преступления.
Прямой умысел по отношению лица к насилию, не опасному для жизни или здоровья, подразумевает, что лицо не только осознает, что применяет насилие и желает его применить, но и осознает свойства насилия (в данном случае — его опасность для человека). Только объем «неопасного насилия» (насилия, которое по своему характеру не представляет опасности для жизни или здоровья) может быть сознательным выбором лица, совершающего насильственный грабеж. Следовательно, виновный может отделить его от насилия, опасного для жизни или здоровья, или конкретизированного преступления против личности, служащего способом хищения (ст. 115, 117, 112 УК и другие).
Неосторожный вред от «насилия, не опасного для жизни или здоровья», не может быть содержанием «насилия» либо «насилия, опасного для жизни или здоровья». Исключение возможности неосторожного причинения вреда в результате физического принуждения (насилия) означает отрицание возможности неосторожного причинения тяжкого вреда здоровью (ст. 118 УК) или смерти (ст. 109 или ч. 4 ст. 111 УК) в результате указанных действий, а также сам факт существования «насилия, не опасного для жизни или здоровья».
Л.Д. Гаухман считает, что физическое принуждение (насилие), повлекшее последствия для здоровья, «в момент применения не может быть не опасным для здоровья человека». Из указанных рассуждений вытекает, что неосторожное причинение вреда здоровью в этом случае становится «закономерным» основанием для вменения «насилия, опасного для жизни или здоровья», т.е. разбоя (преступления, которое умыслом лица не охватывалось). Данное положение существенно нарушает озвученный принцип вины.
Опасность для жизни или здоровья — имманентный признак насилия. Если же предположить возможность его неопасной формы (что имеет место в УК РФ), то ее наличие говорит о том, что оно может служить причиной неосторожного вреда здоровью. В судебной практике встречаются дела о разбоях, когда менее опасные насильственные действия влекут за собой более тяжкие последствия именно в силу особых свойств потерпевшего и обстановки совершения разбоя.
Очевидно, что бывают ситуации, когда лицо для совершения хищения прибегает к определенному физическому принуждению, например старается исключить причинение вреда здоровью или желает причинения только легкого вреда здоровью и пр., но причиняет вред здоровью, выходящий за рамки его умысла. Чтобы избежать сопротивления потерпевшего и не причинить ему вреда, он может ограничить свободу последнего (запирая его в сторожевой будке и т.п.), применить безвредные, по его мнению, средства подавления или предупреждения сопротивления (например, газовое оружие, электрошокер, снотворное).
Безусловно, один удар, который виновный нанес потерпевшему, подсыпанное им в стакан потерпевшему снотворное, вступившее в реакцию с напитком, в котором используется (что не охватывалось умыслом виновного и не предвиделось им), а также применение виновным слезоточивого газа, электрошокера, т.е. различные виды насилия, которые виновный считал не опасными для жизни и здоровья, могут повлечь наступление неосторожных опасных последствий (вплоть до смерти потерпевшего).
Тем не менее в результате изучения 77 уголовных дел о преступлениях, квалифицированных по п. «г» ч. 2 ст. 161 УК РФ, соответствующей практики Президиума Верховного Суда РФ нами не обнаружено ни одного случая, в котором бы «насилием, не опасным для жизни или здоровья» были причинены тяжкий вред здоровью или смерть по неосторожности. В разъяснениях Верховного Суда РФ говорится о возможности вменения неосторожного причинения смерти только по отношению к разбою. Не установлено также случаев совокупности грабежа, квалифицированного по ч. 1 ст. 161 УК, и неосторожного причинения смерти.
Вопреки бытующему мнению, применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия, не всегда является однозначным показателем того, что имело место насилие, опасное для жизни или здоровья. Установление потенциальных поражающих свойств, примененных при совершении насильственных хищений орудий, также не гарантирует правильного решения вопроса об интенсивности примененного насилия, поскольку их реальное использование часто непредсказуемо по тяжести последствий. Использование разнообразных предметов (орудий) еще не повод говорить о применении их в качестве оружия, о повышенной опасности «насилия», а иногда, наоборот, основание видеть в действиях виновного стремление избежать причинения вреда здоровью.
В отношении форм физического принуждения (насилия) виновное вменение полностью подчинено исследованию объективной стороны деяния. Согласно судебной практике, если в ходе хищения чужого имущества в отношении потерпевшего применяется насильственное ограничение свободы, вопрос о признании в действиях лица грабежа или разбоя рекомендуется решать с учетом характера и степени опасности этих действий для жизни или здоровья, а также последствий, которые наступили или могли наступить.
Применение газового пистолета (баллончика) при нападении в случае присутствия в патроне (баллончике) опасного для здоровья газа рассматривается как применение оружия в разбое. В случае отсутствия опасного газа или если не удалось установить, какое вещество было в указанных выше предметах, используемых в качестве «оружия», содеянное надлежит квалифицировать только как грабеж. Применение сильнодействующих, ядовитых или одурманивающих веществ рекомендовано оценивать по их свойствам и характеру действия.
Поскольку их введение обосновано целью приведения потерпевшего в беспомощное состояние, виновному презюмируется умышленное отношение к их качественным свойствам. В случае отсутствия вреда здоровью и при отсутствии сведений об опасности используемых предметов «насилие, опасное для жизни или здоровья» не вменяется. Приведенные примеры оценки свойств предметов, использованных для физического принуждения, свидетельствуют об игнорировании субъективного отношения виновного не только к последствиям, но и к виду физического принуждения (виду насилия).
Следовательно, при решении вопроса о наличии в действиях лица, совершающего насильственное хищение, составов разбоя (признаков «насилие, опасное для жизни или здоровья» или «тяжкий вред здоровью» — п. «в» ч. 4 ст. 162 УК РФ) или квалифицированного вымогательства («тяжкий вред здоровью» — п. «в» ч. 3 ст. 163 УК РФ) следует достоверно устанавливать факт умышленного причинения вреда здоровью. В противном случае деяние следует квалифицировать как насильственный грабеж (п. «г» ч. 2 ст. 161 УК РФ) и вред здоровью. Причинение вреда здоровью от насилия само по себе не дает оснований для признания в действиях лица «насилия, опасного для жизни или здоровья». В этом случае необходимо достоверное установление умысла на причинение данного вреда.
Неосторожный вред от насилия следует квалифицировать самостоятельно. Сомнения должны толковаться в пользу обвиняемого, т.е. если достоверно не установлено, что виновный умышленно причинил вред здоровью (применил «насилие, опасное для жизни или здоровья»), то виновному должен вменяться состав насильственного грабежа. В этом случае «определенной злым намерением неосмотрительности» причинение легкого вреда здоровью или вреда здоровью средней тяжести не подлежит уголовному преследованию в связи с отсутствием криминализации указанных деяний, а причинение тяжкого вреда здоровью или смерти должно квалифицироваться по ст. 118 и 109 УК, которые не предусматривают двойную форму вины.
В УК РФ неосторожный вред здоровью или жизни человека предусмотрен только в отношении тяжких его форм (причинения тяжкого вреда здоровью либо смерти). В случае нанесения побоев или применения насилия, не опасного для жизни или здоровья, неосторожное причинение легкого вреда здоровью и вреда здоровью средней тяжести презюмируется виновному в качестве умышленного.
Существование подобного парадокса взаимообусловлено. Поскольку указанные последствия практикой признаются умышленными, необходимости в указанных составах нет, и, наоборот, так как их нет деяние квалифицируется как совершенное с неконкретизированным умыслом в рамках ст. 115 и 112 или в качестве содержания оценочной категории «насилие». Практическая «целесообразность привлечения лиц к уголовной ответственности за неосторожные деяния преобладает над уголовно-правовой теорией».
Некоторые исследователи описывают содержание «насилия, опасного для жизни или здоровья» как действия, к которому относятся убийство, покушение на убийство и причинение тяжкого вреда здоровью. Насилие, опасное для здоровья, включает причинение от легкого до тяжкого вреда здоровью, не опасного для жизни. Установив отсутствие виновного отношения к таким последствиям и в связи с неочевидностью целей его действий, правоприменители зачастую попадают в сложное положение.
Тяжкий вред здоровью и убийство не входят в содержание «насилия, опасного для жизни или здоровья», составляющего объективную сторону разбоя или насильственного вымогательства. Поэтому мы считаем, что посягательства на них должны квалифицироваться самостоятельно: в первом случае — как покушение на квалифицированные составы разбоя согласно п. «в» ч. 4 ст. 162 УК или вымогательства в соответствии с п. «в» ч. 3 ст. 163 УК, а во втором — как совокупность покушения на убийство и разбой или вымогательство.
Нам не удалось найти в практике случаев квалификации покушения на преступление, предусмотренное п. «в» ч. 4 ст. 162 УК РФ. Случаи квалификации в совокупности разбоя и покушения на убийство свидетельствуют, что только в отношении этого особо тяжкого преступления при очевидности покушения на него правоприменительные органы оценивают деяние соответственно содеянному виновным.
Результаты проведенного исследования позволяют сформулировать некоторые выводы и предложения. Представляется логичным и целесообразным закрепить в качестве признаков преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 109 и ч. 3 ст. 118 УК, сопряженность этих деяний с умышленными преступлениями, что может обеспечить единый подход к «определенной умыслом неосторожности». В отношении причинения по неосторожности средней тяжести и легкого вреда здоровью в результате умышленного преступления предлагаем дополнить УК РФ самостоятельной статьей.
Подобный подход исключит критикуемое В.И. Ткаченко бессистемное отношение к «определенной умыслом неосторожности» и освободит большое количество составов от излишних квалифицирующих признаков. Следствием этих изменений должно стать исключение из содержания умышленных составов Особенной части УК квалифицирующих признаков, описывающих неосторожное наступление смерти или других тяжких последствий для здоровья.
В действующей практике установление виновного отношения к причинению вреда здоровью при совершении насильственного хищения в любой форме следует проводить в полном объеме. Неосторожный вред здоровью необходимо квалифицировать самостоятельно. Признак «насилие, опасное для жизни или здоровья» в разбое или специальных составах хищений (ст. 221, 226, 229 УК РФ), а также иные квалифицирующие признаки, предусматривающие вред здоровью от насилия, следует вменять только при наличии умышленного отношения к последствиям, входящим в его объем.
При оценке формы принуждения (насилия) и последствий от него следует более тщательно подходить к установлению вины по отношению к вреду здоровью в целях установления в действиях виновного деяния, на которое тот имел умысел. Не исключено, что виновный мог преследовать цель на причинение более тяжкого вреда здоровью, чем наступивший, что должно соответственно квалифицироваться как покушение на более тяжкое преступление.
Исследование института множественности преступлений, равно как и применение уголовно-правовых норм, его составляющих, сопряжено с определенными трудностями, порождаемыми рядом объективных и субъективных факторов. К объективным следует отнести несовершенство нормотворческой деятельности в части регламентации уголовной ответственности за совершение двух и более преступных деяний, частое изменение уголовной политики государства по установлению ответственности за множественность преступлений (в России: до 1 января 1997 г., с 1 января 1997 г. по декабрь 2003 г., с декабря 2003 г. по июль 2004 г., с июля 2004 г. по настоящее время), к субъективным — недостаточно внимательное отношение к институту правоприменителями по причине усложненной правовой регламентации или отсутствия таковой.
Множественность преступлений следует рассматривать как юридическое понятие, отражающее своеобразную форму преступной деятельности, и как уголовно-правовой институт, обладающий определенными свойствами, в частности, речь идет о совокупности норм, часто закрепленных в виде отдельных глав или разделов, и о наличии определенного объекта, т.е. группы однородных общественных отношений, которую регулирует совокупность норм данного института.
В УК Украины институт множественности преступлений получил юридико-техническое обособление в виде отдельного раздела (разд. VII), причем украинский законодатель при присвоении ему названия использовал перечисление форм множественности преступлений — «Повторность, совокупность и рецидив преступлений». В УК России множественность преступлений представлена лишь небольшим количеством статей, по своему названию отражающих ее формы. Так, в Общей части множественности преступлений посвящены ст. 17 и 18, которые содержат отдельные нормы, определяющие основные признаки разновидностей множественности, а также их уголовно-правовое значение.
Думается, подход украинского законодателя предпочтительней, ибо мы видим институт в его целостности и законченности, и это соответствует традиционному построению глав (разделов) Общей части Кодекса. Правда, по нашему мнению, в названии главы следует использовать термин обобщенного характера, предложенный доктриной уголовного права, — «Множественность преступлений», как это сделано в Общей части Уголовных кодексов других стран СНГ (гл. VIII УК Узбекистана; гл. 7 УК Беларуси; гл. V УК Грузии).
Одной из важнейших проблем при исследовании и применении множественности преступлений является проблема ее отграничения от сложных единичных преступлений. Ряд ученых сложные преступления подразделяют на составные, продолжаемые и длящиеся, другие делят сложные преступления на продолжаемые, длящиеся, составные, преступления с альтернативными действиями, преступления, характеризующиеся наличием дополнительных тяжких последствий, либо на составные, преступления с несколькими объектами (многообъектные), преступления с усложненной субъективной стороной (с двойной формой вины), преступления с альтернативным составом, продолжаемые, длящиеся и преступления, представляющие противоправную антиобщественную деятельность. Как видим, мнения ученых различны, а российское законодательство эту проблему обходит стороной. Иное решение наблюдается в УК Украины. Законодатель этого государства сделал попытку определить хотя бы один вид сложных преступлений — продолжаемые, закрепил его дефиницию в статье, регламентирующей повторность преступлений.
Это прогрессивное решение вопроса. Базовым признаком продолжаемого преступления было определено единство преступного намерения, что подразумевает и единство умысла. Что касается структурной единицы продолжаемого преступления, то в уголовном законе Украины отмечается: структурной единицей продолжаемого преступления являются тождественные деяния, однако не указывается характер их противоправности. Следует согласиться с таким законодательным подходом: единичное преступление может складываться как из тождественных, так и однородных действий, носящих характер как преступных действий, так и иных правонарушений.
Следующей, не менее важной проблемой является определение форм множественности преступлений и их соотношения между собой. УК Украины предусматривает три формы: повторность, совокупность и рецидив. УК России, используя рекомендацию Модельного уголовного кодекса для стран СНГ, устанавливает две — совокупность и рецидив. Представленные формы множественности основываются на анализе Общей части уголовных законов, но в Особенной части в качестве квалифицирующих признаков ряда составов мы можем встретить термины, отражающие различные проявления множественности преступных деяний.
Отметим наиболее встречаемые варианты: «лицом, ранее совершившим» (УК Украины); «лицом, ранее судимым или ранее два и более раза судимым» (УК Украины); «в отношении двух или более лиц» (в УК РФ). Как видим, российский законодатель постарался унифицировать термины, отражающие различные проявления множественности преступлений, что привело к достаточно позитивному эффекту, в частности, исчезли многочисленные проблемы, связанные с квалификацией и назначением наказания в случаях, если содеянное одновременно признавалось и неоднократностью, и совокупностью или и неоднократностью, и рецидивом, что неминуемо нарушало принцип справедливости «non bis in idem».
Подробнее остановимся на сравнительном анализе уголовного законодательства Украины и России в части правовой регламентации одной из форм множественности преступлений — рецидиве. Актуальность проблемы изучения рецидива обусловлена прежде всего криминологическими показателями, а именно значительной долей рецидива в структуре преступности.
Анализ статистических данных показывает рост за последние два года числа лиц, в действиях которых наблюдается множественность преступлений, в том числе связанная с судимостью. Понижение процента опасного и особо опасного рецидива в 2004 — 2005 гг. связано не с уменьшением доли лиц, совершающих преступление при наличии судимости, а с сужением объема рецидива в ст. 18 УК РФ, поэтому нельзя сказать об уменьшении рецидивной преступности.
В связи с ростом транснациональной преступности и размытостью государственных границ между Россией и Украиной необходимо выработать единую межгосударственную политику в области борьбы с рецидивной преступностью. На наш взгляд, к одному из факторов, влияющих на эффективность этой уголовной политики, относится качество конструкций применяемых норм и их унифицированность.
Понятие рецидива долгое время в силу отсутствия законодательной регламентации разрабатывалось только в доктрине уголовного права. На современном этапе в Уголовных кодексах России и Украины произошло законодательное закрепление понятия рецидива, и предлагается следующая легальная дефиниция рецидива: совершение умышленного преступления лицом, имеющим судимость за ранее совершенное умышленное преступление.
Анализируя содержание рецидива преступлений по законодательству России и Украины, следует воспользоваться критериями сравнения исследуемого института, предложенными В.С. Батыргареевой, а именно: а) форма вины преступлений, образующих рецидив; б) допускается ли повторение только тождественных и однородных преступных действий или же закон допускает совершение также разнородных преступлений; в) промежуток времени, на протяжении которого совершение нового преступления будет считаться рецидивом (давность рецидива), и установление момента, с которого в случае совершения нового преступного деяния начинает течь данный промежуток времени; г) вид ранее назначенного наказания, а также наказания, которое грозит за совершение нового преступления; д) количество предыдущих судимостей; е) возраст осужденного на момент совершения предыдущего и нового преступлений. Думается, отмеченный перечень критериев следует дополнить и наличием в законодательстве обстоятельств, препятствующих признанию рецидива.
На основе предложенных критериев проведем сравнительное исследование понятия и признаков рецидива по УК России и Украины. Хотя определения рецидива в законодательстве обоих государств тождественны, содержание изучаемого института, раскрываемое через признаки, существенно отличается. К общим признакам рецидива отнесем следующие:
1) количественные — совершение двух или более преступлений;
2) качественные:
а) совершение только умышленных тождественных, однородных или разнородных преступлений;
б) последовательность и разновременность их совершения;
в) наличие непогашенной или неснятой судимости за ранее совершенное умышленное преступление на момент совершения нового преступного деяния;
г) признание рецидива не зависит от вида ранее назначаемого наказания за преступление и вновь назначенного, а также от количества судимостей.
Остальные признаки рецидива в УК РФ и УК Украины различны. Так, по уголовному закону России для признания рецидива не учитываются судимости за преступления, совершенные в возрасте до восемнадцати лет, а также судимости за умышленные преступления небольшой тяжести и судимости за преступления, осуждение за которые признавалось условным либо по которым предоставлялась отсрочка исполнения приговора, если условное осуждение или отсрочка исполнения приговора не отменялись и лицо не направлялось для отбывания наказания в места лишения свободы.
Как видим, объем рецидива по законодательству Украины шире, чем по российскому законодательству, что вызвало неоднозначные комментарии среди ученых. В.В. Сверчков отметил необоснованность упразднения в законе рецидива преступного поведения (ст. 18 УК РФ), что с неизбежностью повлечет увеличение и ожесточение фактической рецидивной преступности; это подтверждается статистикой: лиц, ранее судимых, на 12,2% в 2005 г. больше по сравнению с 2004 г. Правда, встречаются и противоположные точки зрения. Так, В. Питецкий указывает, что внесенные в ст. 18 дополнения представляются оправданными: «В соответствии с этой нормой до ее изменения рецидив образовывали самые, казалось бы, невинные ситуации.
Он появлялся, например, у лица, совершившего умышленное преступление небольшой тяжести и наказанного, допустим, штрафом и вновь совершившего преступление такой категории. То же можно сказать и об условном осуждении». Он предлагает при признании рецидива исключить и судимость за приготовления к преступлению, что, на наш взгляд, является необоснованным. По УК РФ, приготовление наказывается только за тяжкие и особо тяжкие преступления, т.е. круг преступных деяний четко очерчен и представляет повышенную общественную опасность. Так, нелогично при наличии судимости за приготовление к убийству не учитывать таковую при совершении нового убийства, ведь лицо не доводит свою преступную деятельность до конца по не зависящим от него обстоятельствам.
Особо следует отметить положительную тенденцию в законодательстве ряда стран СНГ (в том числе Украины), в нормах которых установлена территориальная преюдиция, а именно рекомендация учитывать при признании рецидива приговор суда иностранного государства. На данную проблему обращали внимание ученые-криминалисты, но ее разрешение возможно только на законодательном уровне. В УК Украины установлено положение, согласно которому приговоры суда иностранного государства могут учитываться при признании рецидива, что позволяет правоприменителю самому решать вопрос о возможной территориальной преюдиции.
В соответствии с уголовными законами России и Украины рецидив образуют преступления, совершенные после вступления в законную силу обвинительного приговора суда и до момента погашения или снятия судимости. В уголовном законе Украины наблюдается тенденция к более подробной регламентации института судимости — ему посвящен раздел Общей части XIII под названием «Судимость», включающий ст. 88 «Правовые последствия судимости», ст. 89 «Сроки погашения судимости», ст. 90 «Исчисление сроков погашения судимости», ст. 91 «Снятие судимости». Такое детальное регулирование способствует уменьшению ошибок в процессе правоприменения. К сожалению, российский законодатель до сих пор не воспользовался опытом зарубежного коллеги; УК РФ, как традиционно заведено, содержит всего одну статью 86, посвященную судимости, — «Судимость».
Сроки погашения судимости в УК обоих государств также различаются и зависят от многих факторов: категории преступления, вида наказания, наличия условного осуждения (но не от срока реально назначенного наказания, как это было предусмотрено УК советского периода). Особо следует отметить нормы украинского уголовного закона, в которых имеются коренные отличия в части сроков погашения судимости от рекомендованных Модельным УК для стран СНГ и более подробная их правовая регламентация — как для взрослых осужденных, так и для несовершеннолетних.
В России судимость за каждое преступление погашается самостоятельно по истечении указанного в законе срока. По уголовному закону Украины совершение нового преступления прерывает срок погашения судимости, но в этих случаях сроки погашения исчисляются отдельно за каждое преступление после фактического отбытия наказания за последнее.
Нормы украинского Уголовного кодекса позволяют устранить проблемы, связанные с контролем над погашением судимости в местах лишения свободы, и являются традиционными для законодательства стран СНГ. Правда, в доктрине уголовного права можно встретить иное предложение — «течение срока, погашающего судимость, прерывается при совершении лицом во время этого срока нового умышленного преступления и возобновляется после фактически отбытого наказания за последнее преступление», т.е. исчисляется не заново.
Согласно УК России и Украины судимость может быть снята и до истечения срока ее погашения, если лицо после отбытия наказания вело себя безупречно (примерным поведением или добросовестным отношением к труду доказало свое исправление — УК Украины) и подало ходатайство в суд, а также в соответствии с актами амнистии и помилования. При этом в УК Украины предусматривается обязательный срок, после которого только и возможно снятие судимости, — истечение не менее половины срока погашения судимости (УК РФ подобной нормы не содержит).
Дефиниции совокупности преступлений по законодательству двух стран кардинально отличаются. УК России — единственный закон, последовавший за рекомендацией Модельного УК и определивший в ст. 17 совокупность как «совершение двух или более преступлений, ни за одно из которых лицо не было осуждено, за исключением случаев, когда совершение двух или более преступлений предусмотрено статьями Особенной части настоящего Кодекса в качестве обстоятельства, влекущего более строгое наказание». Из данного определения следует, что форма множественности преступлений может быть образована как однородными и разнородными, так и тождественными преступными деяниями, т.е. сочетанием любых преступлений.
Думается, что исключение, которое указано в норме, было введено по причине наличия в ряде статей Особенной части УК РФ квалифицирующего признака — «двух или более лиц» (например, п. «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ — «убийство двух или более лиц»). В УК Украины дается определение совокупности преступлений как совершение двух или более преступлений, предусмотренных разными статьями или разными частями одной статьи Особенной части УК Украины, ни за одно из которых лицо не было осуждено.
Итак, выделим общие и отличительные признаки совокупности преступлений по УК России и Украины. К общим признакам относятся следующие: во-первых, количественные — совершение двух или более преступлений; во-вторых, качественные:
а) ни по одному из преступлений лицо не было осуждено;
б) хотя бы два из преступлений, входящих в совокупность, не должны утратить уголовно-правовое значение.
Что касается первого качественного признака, то его установление связано с понятием момента осуждения, и этот вопрос следует рассматривать с учетом Уголовно-процессуальных кодексов исследуемых стран. Ученые-криминалисты в своих мнениях разделяются на две основные группы. Первая считает, что в совокупность должны входить преступные деяния, совершенные до вынесения обвинительного приговора суда, вторая — что до вступления последнего в законную силу.
В.П. Малков под осуждением применительно к совокупности понимает вынесение и провозглашение обвинительного приговора суда за совершенное преступление. В части 1 ст. 17 УК РФ отмечается, что совокупностью признается совершение двух или более преступлений, ни за одно из которых лицо не было осуждено, а в ч. 5 ст. 69 «Назначение наказания по совокупности преступлений» УК РФ указано на совершение преступления до вынесения приговора суда.
Но все же осуждение — это понятие уголовно-процессуального права, хотя УПК РФ не использует данный термин для обозначения этапа уголовно-процессуального производства. В российском УПК можно встретить близкий к термину «осуждение» термин «осужденный». Согласно ч. 2 ст. 47 УПК РФ обвиняемый, в отношении которого вынесен обвинительный приговор, именуется «осужденный». Следует предположить, что преступления, которые были совершены после провозглашения обвинительного приговора суда, не могут составлять совокупность преступлений. Данное предположение базируется в основном на судебной практике и понятии «осужденный», и пока не будет легального определения осуждения, споры среди ученых по поводу совокупности преступлений не утихнут.
В отличие от УК России, который не содержит ни понятия «осуждение», ни четкой дефиниции «совокупность приговоров» (а именно от нее и следует отличать исследуемую форму множественности), УК Украины определил понятие «совокупность приговоров», указав: «Если осужденный после постановления приговора, но до полного отбытия наказания совершил новое преступление». Это определение позволяет устранить споры между учеными о моменте осуждения как моменте, разграничивающем совокупность преступлений от совокупности приговоров. Итак, моментом осуждения следует признать момент провозглашения (вынесения, постановления) обвинительного приговора суда.
Второй качественный признак совокупности преступлений вытекает из общих признаков множественности, но имеет определенные особенности применительно к исследуемой форме — это сохранение уголовно-правового значения хотя бы по двум преступным деяниям, а именно лицо не должно быть освобождено от уголовной ответственности за совершенные преступления. Уголовное законодательство Украины и России и здесь относится к противоположным группам — в зависимости от наличия или отсутствия данного положения в нормах, описывающих совокупность преступлений. Так, УК Украины предусматривает в качестве признака совокупности отсутствие освобождения от уголовной ответственности по основаниям, установленным законом, в отличие от государств, в которых на этот качественный признак законодатель не обратил внимания, и разрабатывает его наука уголовного права. К ним следует отнести Россию.
Остановимся теперь на характеристике преступных деяний, входящих в совокупность.
По законодательству Украины, совокупность преступлений образуется сочетанием разнородных (предусмотренных разными статьями) и (или) однородных преступлений (предусмотренных разными частями статьи), при этом законодатель уточняет, что статьи должны располагаться именно в Особенной части УК.
Это положение позволяет четко разграничивать совокупность и повторность преступлений, если совершается несколько одинаковых преступлений одним лицом, выполняющим в них разные уголовно-правовые роли (исполнителя, подстрекателя, пособника, организатора), или оконченных на разных стадиях (приготовление, покушение, оконченное преступление). Наконец, единственный Кодекс в странах СНГ, в котором исследуемая форма множественности включает в себя и тождественные, и однородные, и разнородные преступления, — это УК РФ.
Резюмируя сказанное, приходим к следующим выводам.
1.Российскому законодателю необходимо выделить главу «Множественность преступлений» и разместить ее после института соучастия в преступлении, но до обстоятельств, исключающих преступность деяния.
2.Следует доработать понятие рецидива, учитывая для его признания все судимости за умышленные преступления, за исключением судимостей за преступления небольшой тяжести и совершенные в несовершеннолетнем возрасте.
3.Целесообразно предусмотреть более подробную регламентацию института судимости и норму о территориальной преюдиции.
В современной уголовно-правовой литературе проблеме соответствия санкций статей Особенной части Уголовного кодекса Российской Федерации (далее — УК) положениям его Общей части уделяется достаточно пристальное внимание. Вместе с тем изменения и дополнения, внесенные в УК Законами от 8 декабря 2003 г. и 27 июля 2006 г. , вновь вызывают необходимость их критической оценки.
Системный анализ санкций уголовно-правовых норм позволяет сделать вывод о том, что проведенная законодателем дифференциация наказания за некоторые преступления в какой-то степени является неудачной. Полагаем, что отдельного внимания заслуживают проблемы установления в санкциях уголовно-правовых норм таких двух видов наказаний, как штраф и ограничение свободы.
Согласно УК штраф может назначаться в рублевом эквиваленте, в размере заработной платы или иного дохода осужденного. Исходя из принципа справедливости и целей уголовного наказания, законодатель ограничил возможность назначения штрафа за отдельные категории преступлений. Так, штрафы в размере от 500 тыс. рублей, в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период свыше трех лет могут назначаться только за тяжкие и особо тяжкие преступления в случаях, специально предусмотренных соответствующими статьями Особенной части УК.
Если же обратиться к конкретным нормам, то можно выделить санкцию ч. 2 ст. 205.2 УК «Публичные призывы к осуществлению террористической деятельности или публичное оправдание терроризма». За совершение данного преступления законодатель установил альтернативное наказание: штраф в размере от 100 тыс. рублей до 500 тыс. рублей, или в размере заработной платы, или иного дохода осужденного за период до четырех лет либо лишение свободы на срок до пяти лет с лишением права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью сроком до трех лет.
В соответствии с ч. 3 ст. 15 УК указанное преступление относится к категории средней тяжести. Однако повторимся, что за данное преступление законодатель установил штраф в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до четырех лет, который может быть назначен только за тяжкое и особо тяжкое преступление. Таким образом, налицо коллизия между нормативным предписанием Общей части и санкцией нормы Особенной части УК.
Как известно, на сегодняшний день ограничение свободы судами не назначается, поскольку не созданы условия, необходимые для исполнения этого вида наказания. Между тем это обстоятельство не может служить оправданием недостаточного внимания со стороны законодателя к институту ограничения свободы. Более того, применение любого вида наказания должно отвечать принципам законности и справедливости, поэтому рассмотрение особенностей установления ограничения свободы в санкциях уголовного закона сегодня имеет не только теоретическое, но и практическое значение.
В пользу последнего указывает Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания». В нем указано следующее: «Положения УК РФ о наказании в виде обязательных работ введены в действие с 10 января 2005 года. Вместе с тем судам следует иметь в виду, что это наказание может быть назначено и за преступления, совершенные до 10 января 2005 года» (п. 5). По нашему мнению, отсутствие сегодня условий для исполнения ограничения свободы не может препятствовать назначению этого наказания в будущем за преступления, совершаемые в наше время.
Довольно широкое распространение в санкциях статей Особенной части УК получило сочетание ограничения свободы с лишением свободы на определенный срок. Соединение указанных двух видов наказания встречается в трех вариантах.
1. Срок ограничения свободы меньше срока лишения свободы. Например, доведение до самоубийства наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на срок до пяти лет (ст. 110 УК); половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим возраста 16 лет, наказывается ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на срок до четырех лет (ст. 134 УК) и др.
2. Срок ограничения свободы может быть назначен на тот же срок, что и лишение свободы. Например, ограничением свободы на срок до трех лет или лишением свободы на тот же срок наказываются убийство, совершенное в состоянии аффекта (ч. 1 ст. 109 УК), клевета, соединенная с обвинением в совершении тяжкого или особо тяжкого преступления (ч. 3 ст. 129 УК), и другие преступления.
3. Срок ограничения свободы превышает срок лишения свободы. К примеру, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, совершенное при превышении пределов необходимой обороны, наказывается ограничением свободы на срок до двух лет или лишением свободы на срок до одного года (ч. 1 ст. 114 УК); заведомое поставление другого лица в опасность заражения ВИЧ-инфекцией наказывается ограничением свободы на срок до трех лет либо лишением свободы на срок до одного года (ч. 1 ст. 122 УК); нарушение правил безопасности движения и эксплуатации железнодорожного, воздушного или водного транспорта наказывается ограничением свободы на срок до пяти лет либо лишением свободы на срок до двух лет (ч. 1 ст. 263 УК) и некоторые другие преступления.
Комбинирование этих двух видов наказаний вызывает особый интерес. С одной стороны, лишение свободы на определенный срок является одним из критериев определения категории преступления. С другой стороны, по сравнению с лишением свободы на определенный срок ограничение свободы является менее суровым видом наказания. Однако в случае злостного уклонения от его отбывания лицом, осужденным к ограничению свободы, оно заменяется лишением свободы на срок ограничения свободы, назначенного приговором суда. При этом (согласно ч. 4 ст. 53 УК) время отбытия ограничения свободы засчитывается в срок лишения свободы из расчета один день лишения свободы за один день ограничения свободы.
Вместе с тем в трех указанных вариантах замена ограничения свободы лишением свободы на определенный срок влечет за собой неодинаковые последствия. В первых двух вариациях суд может «безболезненно» для правосудия поменять ограничение свободы на лишение свободы. При этом общий его срок не будет превышать пяти лет.
Иным образом обстоит дело при наличии третьего варианта. Предположим следующую ситуацию. Лицо признано виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 127 УК «Незаконное лишение свободы», которое относится к категории преступлений небольшой тяжести. По приговору суда назначено наказание в виде ограничения свободы на срок три года, однако осужденный злостно уклоняется от его отбывания. По общему правилу, закрепленному в ч. 4 ст. 53 УК и в ч. 4 ст. 58 УИК, в данном случае ограничение свободы судом должно быть заменено на лишение свободы на срок три года. Отсюда можно заключить, что лицу, совершившему преступление небольшой тяжести, может быть назначено наказание свыше двух лет лишения свободы (в нашем примере — три года лишения свободы).
Безусловно, что это не только нарушает принцип справедливости, закрепленный в ст. 6 УК, но и приводит к тому, что одно и то же преступление (в зависимости от поведения лица после его осуждения) может быть отнесено к преступлениям небольшой либо средней тяжести. Можно предположить, что причиной данной коллизии является то, что при конструировании санкции ч. 1 ст. 127 УК законодатель проигнорировал особенности замены ограничения свободы лишением свободы.
В этой связи для правоприменителя значение приобретают разъяснения высшей судебной инстанции. Так, в п. 3 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» разъясняется: «Назначая виды наказания, не связанные с изоляцией от общества, суд обязан соблюдать ОСОБЕННОСТИ ИХ ПРИМЕНЕНИЯ» (выделено мной. — З.Т.).
На наш взгляд, при конструировании санкций уголовного закона в формуле альтернативных видов наказаний — «…ограничение свободы или лишение свободы…» — необходимо соблюдать правило о том, что срок ограничения свободы не должен превышать срока лишения свободы.
В настоящее время такого же подхода придерживается и высшая судебная инстанция. Однако так было не всегда. В частности, в п. 24 утратившего силу Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 11 июня 1999 г. «О практике назначения судами уголовного наказания» было дано разъяснение о том, что в соответствии с ч. 3 ст. 50 УК в случае злостного уклонения от отбывания исправительных работ суд может заменить неотбытый их срок лишением свободы (из расчета один день лишения свободы за три дня исправительных работ) и в том случае, когда санкция статьи Особенной части УК РФ предусматривает меньший срок лишения свободы, чем тот, на который ему были заменены исправительные работы, либо вообще не предусматривает лишение свободы.
По приведенным выше аргументам согласиться с подобным указанием было трудно. В Постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 11 января 2007 г. «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» подобная рекомендация вполне справедливо отсутствует.
Следующим аспектом, на который, по нашему мнению, стоит обратить внимание, является установление ограничения свободы за преступление с двумя формами вины.
А.В. Наумов заключает, что в некоторых случаях преступление с двойной формой вины необходимо оценивать однозначно, т.е. определять, каким же преступлением (по субъективной стороне) оно является в целом — умышленным или неосторожным.
По мнению ученого, это требуется, например, для отнесения соответствующего деяния к категории особо тяжких преступлений (ч. 5 ст. 15 УК), для определения рецидива преступлений (ст. 18 УК), для решения вопроса о признании преступления неоконченным (ст. ст. 29, 30 УК), совершенным в соучастии (ст. ст. 32 — 35 УК), для решения вопроса об отмене условного осуждения (ст. 74 УК), для отмены условно-досрочного освобождения (ст. 70 УК). К перечисленному следует добавить также случаи назначения штрафа или ограничения свободы (ст. ст. 46, 53 УК).
По общему правилу, закрепленному предписанием ч. 2 ст. 53 УК, срок ограничения свободы находится в обратной пропорциональной зависимости от формы вины. Так, ограничение свободы на срок от одного года до трех лет назначается лицам, осужденным за совершение умышленных преступлений и не имеющим судимости; на срок от одного года до пяти лет — лицам, осужденным за преступления, совершенные по неосторожности.
В соответствии с ч. 2 ст. 220 УК за незаконное приобретение, хранение, использование, передачу или разрушение ядерных материалов или радиоактивных веществ, повлекшие по неосторожности смерть человека или иные тяжкие последствия, виновное лицо наказывается судом ограничением свободы на срок до пяти лет или лишением свободы на срок до пяти лет. Субъективная сторона преступления характеризуется двумя формами вины: умыслом по отношению к действию (бездействию) и неосторожностью к наступлению смерти человека или иным тяжким последствиям.
Лицо предвидит, что в результате незаконного обращения с радиоактивными материалами могут наступить указанные в ч. 2 ст. 220 УК последствия, но без достаточных к тому оснований самонадеянно рассчитывает на их предотвращение или не предвидит, но самонадеянно рассчитывает на их предотвращение, или не предвидит, но должно было и могло предвидеть возможность наступления указанных последствий. В соответствии со ст. 27 УК в целом преступление, предусмотренное ч. 2 ст. 220 УК, является умышленным.
Иными словами, за указанное умышленное преступление законодатель установил наказание в виде ограничения свободы на срок до пяти лет, что прямо противоречит ч. 2 ст. 53 УК. С учетом изложенного полагаем, что эффективного преодоления выявленных коллизий можно добиться либо путем внесения соответствующих изменений в санкции Особенной части УК, либо путем фиксирования на законодательном уровне приоритета предписаний, закрепленных в Общей части УК, по отношению к предписаниям, закрепленным в его Особенной части, что уже было ранее предложено учеными.
Однако реализация последнего предложения потребует от законодателя внесения отдельных изменений, касающихся ограничения свободы, и в Общую часть УК. Так, согласно закону срок ограничения свободы может быть не только заменен сроком лишения свободы, но и зачтен.
Это может произойти в случае злостного уклонения от отбывания ограничения свободы (ч. 4 ст. 53 УК), при сложении наказаний (ст. 71 УК) либо при зачете наказания (ст. 72 УК). Зачет может производиться в двух направлениях:
1) срок ограничения свободы — в срок лишения свободы;
2) срок лишения свободы — в срок ограничения свободы. Однако порядок такого перевода в указанных двух случаях неодинаков.
В первом случае срок отбытия ограничения свободы засчитывается в срок лишения свободы из расчета один день лишения свободы за один день ограничения свободы (ч. 4 ст. 53 УК РФ); во втором случае иная ситуация — одному дню лишения свободы соответствует два дня ограничения свободы (п. «б» ч. 1 ст. 71 и ч. 3 ст. 72 УК).
Представляется, что такой подход нарушает принципы равенства граждан перед законом (ст. 4 УК) и справедливости (ст. 6 УК), поскольку лицо, которому наказание назначено по совокупности преступлений или совокупности приговоров, по сути, поставлено в более выгодные условия, нежели иные осужденные.
Субъективная сторона — непременный элемент состава любого преступления, что обусловлено принципом субъективного вменения, сформулированного в ст. 5 УК РФ.
В умышленных преступлениях субъективная сторона кроме вины иногда включает еще цель и мотив, которые в этих случаях также подлежат доказыванию.
Само по себе банкротство преступлением не является. Независимо от того, совершается оно по неосторожности или умышленно, — это гражданское правоотношение. Преступлением его делает сочетание двух признаков — умысел плюс характер последствия. Все преступления, связанные с банкротством, совершаются умышленно. Относительно же формы умысла в юридической литературе нет единства мнений.
Б.В. Волженкин указывает на то, что все из рассматриваемых преступлений могут быть совершены как с прямым, так и с косвенным умыслом. А.Э. Жалинский, Н.Н. Ветров и ряд других авторов однозначно указывают только на прямой умысел при рассмотрении всех деяний.
Высказаны также мнение о различных формах вины применительно к различным составам преступлений. И.В. Шишко, Г.Л. Хлупина считают, что преступления, предусмотренные ст. 195 УК РФ, могут быть совершены как с прямым, так и с косвенным умыслом. Преступления же, предусмотренные ст. ст. 196, 197 УК РФ, — только с прямым. Как правило, опасные последствия в этом случае являются промежуточным либо побочным результатом какой-либо иной деятельности субъекта. Т.В. Пинкевич, Г.П. Новоселов придерживаются мнения о том, что преступления, предусмотренные ст. ст. 195, 196 УК РФ, могут совершаться как с прямым, так и с косвенным умыслом. Фиктивное банкротство может быть совершено только с прямым умыслом.
В юридической литературе можно выделить и еще один подход к определению вины в рассматриваемых деяниях: форма вины определяется отдельно по отношению к деянию и отдельно по отношению к последствиям.
Согласно ст. 27 УК РФ две формы вины могут быть в преступлениях с «материальным» составом только в том случае, если последствия, отягчающие ответственность, не охватываются умыслом виновного. Возможно, что стремление разделить вину отдельно для деяния и отдельно для последствия вызвано тем, что сам факт совершения преднамеренного банкротства психологически воспринимается как оконченное преступление, безотносительно к характеру последствий. В рассматриваемых нормах последствия не вынесены в качестве квалифицирующих признаков, а являются одним из криминализирующих признаков. Соответственно, и говорить о том, что в данных преступлениях возможна двойная форма вины, необоснованно.
Представляется, что наиболее верной является позиция тех авторов, которые считают возможным совершение всех рассматриваемых деяний исключительно с прямым умыслом. В рассматриваемых преступлениях форма вины является объективной границей, отделяющей преступное поведение от непреступного.
Кроме того, и мировая законодательная практика уголовно-правового регулирования отношений в сфере несостоятельности и банкротства позволяет сделать вывод о том, что в большинстве стран критерием разграничений преступного и непреступного банкротства являются признаки субъективной стороны. Если должник не может оплатить долги — это область гражданского права. Если же должник преднамеренно создал какую-либо ситуацию — будь то уменьшение активов уже несостоятельного должника или искусственное создание несостоятельности, это область уголовно-правового регулирования.
Применительно к рассматриваемым преступлениям важным является вопрос о значении для квалификации содеянного осознания лицом факта нарушения нормы закона. Действующая на сегодняшний день законодательная трактовка умышленной вины, не требующая осознания уголовной противоправности совершаемого общественно опасного деяния, предполагает необходимость установления понимания лицом того обстоятельства, что он нарушает установленные регулятивным законодательством правила, обязанности, запреты и т.д.
По данному вопросу Б.В. Волженкин указывает, что осознание общественной опасности деяния как обязательный элемент умысла невозможно без осознания факта нарушения соответствующего закона, правила, обязанности, а отсюда можно сделать вывод: осознание противоправности является существенным признаком умышленной вины при совершении преступлений в сфере экономической деятельности. И.В. Шишко согласна с данным тезисом и указывает, что незнание лицом установленных регулятивным законодательством запретов или обязанностей исключает осознание им общественной опасности их нарушения, поскольку не осознается и сам факт нарушения.
Представляется, что применительно к рассматриваемым составам можно говорить о следующем. Виновное лицо должно осознавать, что совершает какие-либо действия (бездействие) вопреки установленному специальной нормой законодательства о несостоятельности и банкротстве указанию. Однако с учетом юридической сложности и громоздкости всей процедуры банкротства лицо может и отдавать отчет о нарушении каких-либо специальных узконаправленных правил.
В умысел виннового должно входить сознание невозможности каких-либо манипуляций с активами, когда должник фактически является несостоятельным или имеет признаки несостоятельности, невозможность создания искусственной несостоятельности, необходимость подчиняться требованиям арбитражного управляющего, производить выплаты кредиторам в строго установленной очередности. Таким образом, виновный должен осознавать, что он нарушает установленный порядок проведения процедуры банкротства или создает какую-либо искусственную ситуацию, но может и не знать, какие правовые нормы он нарушает.
При изучении субъективной стороны составов преступлений, предусмотренных ч. 1 и ч. 2 ст. 195 УК РФ, возникает вопрос об установлении осведомленности лица о наличии у должника признаков несостоятельности. Полагаем, что осознание того, что манипуляции активами или пассивами должника происходят при наличии признаков банкротства, должно охватываться умыслом виновного. В противном случае лицо не может быть привлечено к уголовной ответственности за преступления, связанные с банкротством, так как оно не осознавало, что все действия (бездействие) совершены им именно в особой ситуации — несостоятельности.