Янв
07

ПОХИЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА: ОБЪЕКТ И ОБЪЕКТИВНАЯ СТОРОНА

ПОХИЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Вопрос об объекте преступления имеет важнейшее значение при квалификации преступлений, оценке преступности деяний. Понятие объекта преступления чаще всего связывают с общественными отношениями, которым причиняется вред в результате совершения преступления. Это традиционная позиция для российской уголовно-правовой науки последнего столетия, она остается самой распространенной и теперь.

На наш взгляд, в качестве непосредственного объекта преступления, предусмотренного ст. 126 УК РФ, следует определить свободу похищаемого в широком смысле этого слова, т.е. свободу личности, понимаемую как возможность самостоятельно определять свое положение и перемещение в пространстве, круг и способы общения, свободу от любого давления извне, направленного на изменение образа жизни и поведения индивида, сопряженные с обязанностью окружающих не нарушать такое состояние личности.

При квалификации преступлений по ст. 126 УК нужно учитывать и дополнительные объекты этого преступления, к которым можно отнести жизнь и здоровье потерпевшего.

Довольно часто при похищении человека преступным посягательствам подвергаются отношения собственности, особенно при совершении этого преступления с целью получения выкупа за освобождение похищенного. Особую общественную опасность представляет киднеппинг — похищение детей с целью получения выкупа.

Интересна позиция Л. Кругликова, относящего к дополнительным объектам похищения человека общественную безопасность. С учетом того что преступления против общественной безопасности направлены на дестабилизацию общественной жизни, дезорганизацию общественного спокойствия и нормального жизнеобеспечения людей, нарушение личных, общественных и государственных интересов и т.д., полагаем, что общественная безопасность может выступать дополнительным объектом похищения человека, поскольку нередко эти преступления совершаются в отношении людей, пользующихся известностью либо состоятельных, и, соответственно, они имеют широкий общественный резонанс, порождая обстановку нестабильности в обществе. Нередко правоохранительные органы осуществляют оперативные мероприятия по силовому освобождению похищенного либо захвату преступников, что негативно влияет на состояние общественной безопасности.

Заслуживает внимания позиция некоторых ученых, относящих к дополнительным объектам похищения человека честь и достоинство личности.

Президиум Верховного Суда РФ в Постановлении от 4 октября 2000 г. по делу Абдуллина определил: «По смыслу закона под похищением человека следует понимать противоправные умышленные действия, сопряженные с тайным или открытым завладением (захватом) живого человека, перемещением его с постоянного или временного местонахождения в другое место и последующим удержанием в неволе.

Основным моментом объективной стороны данного преступления является захват потерпевшего с места его нахождения и перемещение с целью последующего удержания в другом месте». По мнению большинства ученых, способы захвата похищаемого могут быть различными: похищение может быть совершено тайно или открыто, с введением потерпевшего в заблуждение по поводу совершаемых преступником действий или без такового, с применением физического или психического принуждения, издевательств в отношении потерпевшего и т.д.

После принятия Президиумом Верховного Суда РФ упомянутого Постановления у ученых и практических работников появилось официальное толкование понятия похищения человека, при оценке которого ученые высказывают различные позиции.

Некоторые определяют похищение человека как незаконное завладение (захват) потерпевшего, перемещение его в пространстве в иное место по воле преступника и последующее удержание в этом месте против его воли. Отдельные авторы ограничивают характеристику объективной стороны похищения человека наличием, по их мнению, двух признаков, таких как перемещение похищенного из того места, где он находился, в иное, с последующим ограничением свободы. Последовательно занимает позицию о наличии в объективной стороне похищения человека двух других признаков, таких как захват (завладение) лица и его перемещение, Л. Иногамова-Хегай.

Некоторые авторы кроме упомянутых трех признаков выделяют еще и такой признак объективной стороны похищения человека, как изъятие потерпевшего из «естественной социальной среды обитания» или «привычной микросреды проживания», что определяют как следствие захвата.

Анализ представленных точек зрения не позволяет согласиться ни с одной.

Так, авторы расширительного толкования признаков объективной стороны, предлагая ввести в ее понятие такие категории, как «естественная социальная среда обитания» или «привычная микросреда проживания», не дают их четкой характеристики, не предлагают внести дополнения в действующее уголовное законодательство, а поскольку эти категории носят в значительной степени оценочный характерно, то их применение затруднит процесс квалификации похищения человека по рассматриваемому элементу состава преступления.

Категория «привычная микросреда проживания», в случае ее применения, предполагает изучение условий и уклада жизни похищенного, круга его общения и средств коммуникаций, природных и климатических условий проживания, уровня комфорта места проживания и т.д. и последующее сравнение их с реальными условиями после похищения, в целях правильной квалификации; все эти моменты трансформируются в предмет доказывания, что неоправданно усложняет квалификацию действий преступника.

Использование же категории «естественная социальная среда обитания» в описательной части диспозиции уголовно-правовой нормы не только предполагает защиту личной свободы похищенного, но и призвано гарантировать право его окружения на общение с последним, т.е. кардинально расширяет понятие непосредственного объекта этого преступления, что нельзя признать законным и научно обоснованным.

Авторы ограничительного толкования понятия «похищение человека» не учитывают отдельных признаков, характеризующих объективную сторону преступления, что также негативно влияет на его квалификацию. Кроме того, если характеризовать объективную сторону похищения человека как «завладение (захват) живого человека, сопряженное с ограничением его личной свободы», то остается неясным, каким образом можно разграничить похищение человека с такими преступлениями, как захват заложника и незаконное лишение свободы.

Представляется возможным привести пример из судебной практики, иллюстрирующий нашу позицию. Так, 10 ноября 1997 г. Октябрьский районный суд г. Саратова приговорил к различным срокам лишения свободы лиц, виновных в незаконном лишении свободы Л., действия которых в ходе предварительного расследования были квалифицированы как похищение человека.

В ходе судебного следствия судом было установлено, что преступники насильственно затолкали потерпевшего в автомобиль, надели на него наручники и направлялись на Кумысную поляну, т.е. захватили живого человека и ограничили его свободу, однако их целью было выяснение личных отношений и истребование долга с потерпевшего, а цели его удержания в месте, не являющемся его местом жительства или постоянного пребывания, не было. Эти установленные в ходе судебного следствия данные и послужили основанием для переквалификации действий преступников.

Нельзя согласиться и с позицией Л. Иногамовой-Хегай, приведенной ранее, поскольку ее понимание объективной стороны этого преступления не в полной мере характеризует поведение преступника. Если насильственный захват потерпевшего и его перемещение не имеют цели удержания в месте, определяемом преступником и неизвестном близким похищенного, то такие действия не могут быть квалифицированы как похищение человека, а скорее должны быть признаны незаконным лишением свободы или захватом заложника, в зависимости от иных фактических обстоятельств дела. Характерный пример такой квалификации содержится в следующем приговоре.

Приговором Фрунзенского районного суда г. Саратова подсудимым были определены различные сроки лишения свободы за противоправные действия, выразившиеся в применении физического насилия при истребовании денежных средств с потерпевших. В период с 3 по 9 ноября 1996 г. потерпевшие были насильно или обманным путем доставлены в помещение негосударственного пенсионного фонда «Российский капитал», а потерпевшая Р. периодически насильно перемещалась в квартиру секретаря фонда Б., где также насильно удерживалась. Суд квалифицировал действия подсудимых как незаконное лишение свободы.

При характеристике объективной стороны похищения человека непоследовательна позиция Л. Кругликова, который пишет: «Завладение (захват) и перемещение — два обязательных элемента объективной стороны. В результате похищения потерпевший изымается из привычной ему социальной среды, утрачивает возможность определять место пребывания по своему усмотрению, свободно перемещаться в пространстве».

Если в качестве обязательных элементов состава преступления определены такие признаки, как захват и перемещение, то как они сообразуются с утратой возможности определять место пребывания и свободного перемещения? Именно удержание, понимаемое в качестве ограничения передвижения, и, как следствие, исключение возможности свободного определения места пребывания похищенного следует признать обязательным элементом состава похищения человека.

Таким образом, обязательными элементами объективной стороны состава похищения человека, непосредственно определяющими квалификацию преступного деяния, должны быть определены три последовательно совершаемых действия преступника: завладение живым человеком (захват), перемещение в место, не являющееся местом его традиционного и привычного нахождения, неизвестное близким похищенного и иным заинтересованным в его освобождении лицам; насильственное удержание его в таком месте.

Автор статьи: Д. ПЕТРЯЙКИН



Янв
07

ОБЪЕКТ ПОХИЩЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА

ОБЪЕКТ ПОХИЩЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА

Объект похищения человека имеет важное и многоплановое значение, прежде всего как обязательный элемент юридического основания уголовной ответственности данного состава преступления.

Термин «объект» происходит от латинского objektum — предмет, явление, на которое направлена какая-либо деятельность.

Объект преступления — это определенные общественные отношения, охраняемые уголовным законом, на которые происходит посягательство и которым причиняется или может быть причинен вред.

Исходя из того что похищение человека как состав преступления помещено в разделе VII УК РФ, родовым объектом похищения человека выступают общественные отношения, возникающие по поводу обеспечения безопасности личности.

Видовым объектом, применительно к похищению человека, необходимо признать: свободу, честь и достоинство личности.

Уголовный кодекс, равно как и другие правовые акты Российской Федерации, не определяет этого понятия. Такое положение чаще всего объясняется сложностью и многоаспектностью категории «свобода» в юриспруденции.

Учитывая, что в правовой литературе свободе личности не уделено достаточно внимания, возникает необходимость подробнее рассмотреть и определить это понятие.

Свобода в юриспруденции связана с правомочиями, дозволенностью, ответственностью, обязанностями. Наиболее часто встречаются следующие определения свободы:

— «свобода состоит именно в том, что мы можем действовать или не действовать согласно нашему желанию или выбору»;

— «свобода представляет собой свою волю, простор, возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения, неволи, подчинения чужой воле; способность человека действовать в соответствии со своими интересами, целями и осуществлять выбор»;

— «выбор не всегда является свободным. Личность может осуществлять и нежелательный, вынужденный выбор. Поэтому именно желанный выбор прежде всего характеризует сущность свободы личности».

Абсолютной свободы быть, конечно, не может, человек ограничен прежде всего объективными границами (физический, физиологический, географический, климатический, пространственный факторы, материальные условия жизни общества и прочие). Вынужденный выбор совершается под таким принуждением, которое угрожает жизни или другим высшим, жизненно важным для конкретного человека интересам. При наличии именно такой угрозы человека можно считать несвободным; как раз здесь проходит грань свободы — несвободы.

Прежде чем сформулировать определение свободы как непосредственного объекта, хотелось бы еще обратить внимание на следующие моменты:

— во-первых, в юриспруденции свобода вне права как социальное явление существовать не может, а право, в свою очередь, определяет границы свободы, но границы, образно говоря, прозрачные, так как человек может преступить правовую грань (совершить преступление), вполне обладая при этом свободой воли.

Поэтому для устранения различных противоречий необходимо знать, что в юриспруденции можно говорить лишь о «правовой свободе», то есть о свободе, ограниченной нормами права;

— во вторых, если обратится к анализу объекта преступления против свободы личности, то наука уголовного права не устанавливает какого-либо собственного понятия «личность» и оперирует им, исходя из его определений в тех отраслях знаний, которые занимаются изучением данного феномена. Но нам необходимо дать понятие личности для определения «свободы личности» как непосредственного объекта.

Личность — это явление, характеризующееся неразрывной связью, единством биологического и социального начала. Это единство следует понимать в том смысле, что социальные признаки могут формироваться только на природной, биологической основе, и в то же время ее общечеловеческие, природные черты не могут развиваться вне социальной действительности. Поэтому в основе личной свободы должна лежать одна из важнейших потребностей человека — потребность перемещаться в пространстве, что является необходимым условием развития человека как живого организма.

Таким образом, применительно к правовой сфере можно предложить следующую дефиницию: свобода представляет собой деятельность, поведение, действие человека, совершаемые им по желанному выбору, исходя из собственных убеждений, интересов, потребностей, без принуждения, угрожающего жизни и другим, наиболее важным для человека ценностям, в соответствии с установленными нормами права и приносящие своими результатами определенное удовлетворение.

А как непосредственный объект для преступлений против свободы личности свободу можно представить следующим образом: перемещение человека, совершаемое им по желанному выбору, исходя из собственных убеждений, интересов, потребностей, без принуждения, угрожающего жизни и другим, наиболее важным для человека ценностям, в соответствии с установленными нормами уголовного законодательства.

Объект похищения человека как преступления против личности не может быть каким-то образом индивидуализирован, он должен быть отвлеченным, выражающим всего лишь общие признаки направленности посягательства, в данном случае личности. Свою персонифицированность этот объект приобретает лишь при совершении похищения конкретного человека.

Непосредственный объект похищения человека исследователи определяют по-разному. Например, Р.Э. Оганян считает непосредственным объектом похищения человека его свободу и личную неприкосновенность. Аналогичное мнение высказывает Р.А. Адельханян.

Под свободой он понимает волю, простор, возможность действовать по-своему; отсутствие стеснения, неволи, рабства, подчинения чужой воле, способность человека действовать в соответствии со своими интересами, целями и осуществлять выбор. Неприкосновенность, по мнению этого автора, когда кого- или чего-либо не должно касаться; неприкосновенный — не подлежащий чьему-либо велению власти.

Э.Ф. Побегайло к объекту данного преступления относит личную (физическую) свободу человека. С.В. Бородин — законное право человека произвольно перемещаться и определять место своего нахождения. М. Лысов объектом похищения человека называет его физическую свободу и человеческое достоинство, предполагающее недопустимость насильственного захвата и обладания им как вещью.

Нами в целом поддерживаются точки зрения последних авторов. При этом следует сделать некоторые уточнения: непосредственным объектом похищения человека, по нашему мнению, является его физическая свобода, которая предполагает реальную возможность свободно передвигаться и избирать место своего пребывания по своему усмотрению.

В данном случае физическая свобода человека характеризуется многосоставной конструкцией, в которой основное место занимает понятие личной свободы человека.

Под физической свободой, вероятно, необходимо понимать общественные отношения, обеспечивающие реальную возможность человека свободно перемещаться, определять место своего нахождения, а также возможность по своему усмотрению совершать активные телодвижения, то есть возможность реализовывать блага, предоставленные ему природой. Эта возможность предполагает обязанность других людей не препятствовать в осуществлении этой возможности, а также обязанность государства в лице его компетентных органов реально защитить пользование человека этими благами.

Осуществление свободного волеизъявления личности должно сочетаться с выполнением ею конституционных обязанностей и несовместимо с действиями, причиняющими ущерб государственной и общественной безопасности, ментальным основам жизни и здоровью населения, правам и свободам других лиц.

Объем причинения ущерба физической свободе человека определяется как продолжительностью его нахождения в состоянии, исключающем физическую свободу, так и условиями содержания. Известны случаи, когда похищенный несколько месяцев находился в холодном сыром подземелье, прикованный наручниками, и т.д.

Признание непосредственным объектом анализируемого состава преступления, наряду со свободой человека, и его личной неприкосновенности (Р.Э. Оганян, Р.А. Адельханян) излишне расширяет его границы. Аргументом данного тезиса является то, что понятие «неприкосновенность личности» изначально принадлежит конституционно-правовой теории и предполагает в первую очередь обязанность государства обеспечить законные права и свободы личности от незаконного ареста, задержания, обыска и т.д. Указание на человеческое достоинство (М. Лысов) как непосредственный объект похищения человека также необоснованно, поскольку человеческое достоинство является факультативным объектом этого преступления.

Учитывая значимость физической свободы как непосредственного объекта уголовно-правовой охраны, помещение его российским законодателем в главу 17 УК РФ вместе с посягательствами на честь и достоинство личности, по моему мнению, необоснованно. Составы преступлений, предусматривающие ответственность за посягательство на свободу человека, должны быть выделены в отдельную главу и размещены после главы о преступлениях против жизни и здоровья.

Наряду с дифференциацией объектов по «вертикали» выделяют еще основной, дополнительный и факультативный объекты (классификация по «горизонтали»).
Дополнительным объектом квалифицированных и особо квалифицированных составов похищения человека являются здоровье человека и безопасность его жизни в случае применения или угрозы применения насилия, опасного для жизни или здоровья (п. «в» ч. 2 ст. 126 УК РФ), а также жизнь в случае причинения смерти по неосторожности либо наступления иных тяжких последствий (ч. 3 ст. 126 УК РФ).

В случае применения при похищении человека насилия, не опасного для жизни и здоровья, непосредственным объектом остается физическая свобода человека, а факультативным объектом будет телесная неприкосновенность личности. Действия лица в названной ситуации квалифицируются только по ч. 1 ст. 126 УК РФ.

По нашему мнению, уголовно-правовая категория потерпевшего от похищения человека должна анализироваться вместе с объектом похищения человека. При этом стоит согласиться с мнением специалистов, что человек не может быть предметом преступления вообще и деяний, посягающих на его физическую свободу, в частности.

Между тем в науке высказывались и иные мнения по данному поводу. В частности, Н.И. Коржанский, отстаивая точку зрения на общественные отношения как на объект преступления, считал, что изменение (разрушение) общественного отношения в результате преступного посягательства возможно «опосредованно, путем воздействия на реальные, материальные предметы, вещи, людей, либо прямо, непосредственно, путем разрыва социальной связи».

И далее: «На наш взгляд, основанием для классификации способов воздействия на объект преступления могут служить свойства материального объекта воздействия:

1) предмет одушевленный (люди);
2) предмет неодушевленный (вещи, материальные объекты)».

Потерпевшим при совершении похищения человека может быть любое лицо вне зависимости от его возраста, пола, социального или иного положения. Это на квалификацию действий виновного, как правило, не влияет. В том случае, если потерпевших будет два или более, потерпевшей будет беременная женщина (заведомо для виновного) либо несовершеннолетний (также заведомо для виновного), данные обстоятельства будут квалифицирующими и действия виновного подлежат юридической оценке по соответствующим пунктам ч. 2 ст. 126 УК РФ.

Не может быть потерпевшим при совершении похищения человека родственник (например, ребенок), если у лица есть законное право завладеть им. Так, если отец «похищает» своего ребенка у жены, то в его действиях отсутствует состав преступления.

Также отсутствуют признаки похищения человека в случае согласия на это похищаемого лица. Так, в районах Северного Кавказа иногда происходят случаи «похищения невесты», когда последняя на это согласна. А.Е. Дугин предлагает декриминализировать похищение человека и перевести его в разряд административного правонарушения с назначением высокого штрафа. Однако, по его мнению, если целью похищения женщины будет не вступление в брак, например, получение выкупа, «проверку факта похищение необходимо проводить в полном объеме» <16>. Следовательно, по мнению А.Е. Дугина, похищение женщины с целью вступления в брак не может быть преступлением.

А как быть в том случае, если она этого не желает? Может получиться парадоксальная ситуация: «простое» похищение человека будет признано общественно опасным, а похищение «с целью вступления в брак» — административным правонарушением. Очевидно, что данное предложение неприемлемо, хотя попытка автора разграничить преступное деяние и национальный обычай свидетельствует о существовании такой проблемы.

Автор статьи: И.Г. ТЮТЮННИК



Янв
07

ПОХИЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА КАК ОБЩЕУГОЛОВНОЕ И МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ: ПРОБЛЕМЫ СЛЕДСТВЕННО-СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ

ПОХИЩЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА КАК ОБЩЕУГОЛОВНОЕ И МЕЖДУНАРОДНОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Конституционные положения, закрепляющие за каждым человеком право на свободу, личную неприкосновенность и охрану достоинства личности (ст. ст. 21, 22, 23, 46 Конституции Российской Федерации), с одной стороны, и реализация программ международного сотрудничества в области обеспечения прав и свобод граждан, — с другой, обусловливают дальнейшее развитие и совершенствование российского законодательства и правоприменительной практики, в том числе в целях более эффективной защиты от преступных посягательств, связанных с лишением или ограничением личной свободы человека. Похищение человека является крайне опасным деянием и в соответствии с Федеральным законом от 25 июля 1998 г. N 130-ФЗ «О борьбе с терроризмом» отнесено к категории преступлений террористического характера.

В Уголовном кодексе Российской Федерации 1996 года выделена особая глава 17, посвященная охране от преступных посягательств свободы, чести и достоинства личности, которые являются видовыми объектами этих преступлений. Личная (физическая) свобода, т.е. свобода распоряжаться самим собой по своему усмотрению, выступает основным непосредственным объектом преступлений против личной свободы (ст. ст. 126, 127, 127.1, 127.2, 128 УК РФ).

Похищение человека как разновидность преступления против личной свободы было впервые выделено в уголовном законодательстве в начале 1990-х гг. Законом от 29 апреля 1993 г. N 4901-1 в УК РСФСР была введена специальная ст. 125.1, которая действовала в своей первоначальной редакции до 31 декабря 1996 г., а затем еще трижды изменялась. Так, с 1 января 1997 г. по 11 февраля 1999 г. применялась ст. 126 «Похищение человека» нового УК РФ в редакции от 13 июня 1996 г.

Существенной новеллой этой статьи стало закрепление в примечании к ней поощрительной нормы для позитивного послепреступного поведения, согласно которой лицо, добровольно освободившее потерпевшего, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится состава иного преступления. Федеральным законом от 9 февраля 1999 г. N 24-ФЗ в статью были внесены изменения и дополнения. Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. N 162-ФЗ ст. 126 вновь подверглась изменению, а также были добавлены два новых состава преступлений против личной свободы — ст. 127.1 «Торговля людьми» и ст. 127.2 «Использование рабского труда».

Это было обусловлено тем обстоятельством, что Россия взяла на себя обязательства по криминализации данных деяний в силу подписания таких международных договоров, как Конвенция относительно рабства от 25 сентября 1926 г. и Протокол к ней от 7 декабря 1953 г., Дополнительная Конвенция об упразднении рабства, работорговли и институтов и обычаев, сходных с рабством, от 7 сентября 1956 г., Конвенция относительно принудительного или обязательного труда от 28 июня 1930 г., Конвенция ООН о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами от 2 декабря 1949 г.

Статья 126 УК РФ в своей третьей редакции действует с 11 декабря 2003 г. по настоящее время. При этом здесь закрепляется так называемая простая диспозиция, в которой не содержится объективных признаков похищения человека. Практика квалификации данного вида преступлений показывает, однако, что требуются дополнительные пояснения. Не определенное законом понятие похищения человека раскрывается в научной литературе и судебной практике.

В современной уголовно-правовой литературе понятие «похищение человека» трактуется по-разному. Так, А.В. Наумов определяет похищение человека как преступное деяние, которое «включает как бы два элемента: похищение и лишение свободы, которые находятся в идеальной совокупности, поскольку похищение одновременно является и лишением свободы».

Л.Л. Кругликов полагает, что данное деяние представляет собой «умышленное изъятие и перемещение человека вопреки его воле из естественной для него социальной среды в иное место с намерением содержать его в определенное время в неволе».

Из общего понятия хищения исходят В.И. Зубкова и И.М. Тяжкова, считающие, что похищение человека: «это тайное или открытое либо путем обмана завладение живым человеком с последующим ограничением его физической свободы на любой срок (от нескольких часов до нескольких суток, недель и пр.)».

В некоторых определениях похищение человека подразделяется на четыре последовательно совершаемых действия: завладение, изъятие, перемещение и удержание.

В судебной практике также выработалось определенное понятие похищения человека. Так, в Постановлении Президиума Верховного Суда Российской Федерации по делу А. сказано, что «по смыслу закона под похищением человека следует понимать противоправные умышленные действия, сопряженные с тайным или открытым завладением (захватом) живого человека, перемещением его с постоянного или временного местонахождения в другое место и последующим удержанием в неволе. Основным моментом объективной стороны данного преступления является захват потерпевшего с места его нахождения и перемещение с целью последующего удержания в другом месте».

В международном уголовном праве похищение человека относится к двум категориям международных преступлений. Оно может быть разновидностью транснациональных преступлений и преступлений международного характера. При наличии специфических обстоятельств оно переходит в категорию преступления против мира и безопасности человечества, как преступление против человечности или военное преступление.

В первом случае для определения похищения людей используется такое понятие, как «насильственное исчезновение людей» (англ. enforced disappearance of persons). Оно запрещается на основе п. «i» ст. 18 проекта Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 года и подп. «i» п. 1 ст. 7 Римского статута Международного уголовного суда 1998 года.

В Декларации Генеральной Ассамблеи ООН о защите всех людей от насильственных исчезновений 1992 года была выражена глубокая обеспокоенность известными фактами исчезновения людей, которые происходят регулярно в разных государствах и нередко носят «непрекращающийся характер, в том смысле, что лица подвергаются аресту, задерживаются или похищаются против их воли или каким-либо иным образом лишаются свободы должностными лицами различных звеньев или уровней правительства, организованными группами или частными лицами, действующими от имени правительства, при его прямой или косвенной поддержке, с его разрешения или согласия, при последующем отказе сообщить о судьбе или местонахождении таких лиц или признать лишение их свободы, что ставит данных лиц вне защиты закона».

В преамбуле Декларации также говорилось о том, что насильственные исчезновения подрывают фундаментальные ценности любого общества, приверженного уважению законности, прав человека и основных свобод, и что систематическое совершение таких актов по своему характеру является преступлением против человечности.

Несмотря на то что данный тип преступного поведения представляет собой относительно недавнее явление, разработчики проекта Кодекса 1996 года, а затем и Римского статута 1998 года предложили включить его в перечень преступлений против человечности из-за его чрезвычайной жестокости и серьезности. Это преступление представляет собой длящееся преступление вплоть до выяснения судьбы или местонахождения исчезнувшего лица.

Согласно Римскому статуту 1998 года преступление против человечности в виде насильственного исчезновения людей состоит в аресте, задержании или похищении одного или нескольких лиц государством или политической организацией или с их разрешения, при их поддержке или с их согласия, с последующим отказом признать такое лишение свободы или сообщить о судьбе или местонахождении этих людей с целью лишения их защиты со стороны закона в течение длительного периода времени, и такой отказ был выражен этим государством или политической организацией либо с их разрешения или при их поддержке.

Важным условием является то, что данное деяние было совершено в рамках широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население и исполнитель знал, что деяние является частью широкомасштабного или систематического нападения на гражданское население, или имел умысел сделать его частью такого нападения. Таким образом, субъективная сторона этого международного преступления включает в себя дополнительно следующие элементы:

1) осведомленность исполнителя о том, что такой арест, задержание или похищение при обычном развитии событий будет сопровождаться отказом признать такое лишение свободы или сообщить о судьбе или местонахождении такого лица или лиц, либо такой отказ имел место после или во время этого лишения свободы;

2) умысел исполнителя на длительное время лишить такое лицо или лиц защиты со стороны закона. Как правило, совершение этого преступления связано с участием двух и более исполнителей в рамках общей преступной цели.

В число относительно новых составов преступлений против человечности вошел и такой, как «серьезное лишение физической свободы в нарушение основополагающих норм международного права» (подп. «е» п. 1 ст. 7 Римского статута 1998 года). Среди военных преступлений по международному уголовному праву выделяется «незаконное лишение свободы» (англ. unlawful confinement) или продолжение лишения свободы путем удерживания в определенном месте лица (лиц), находящегося под защитой «Женевского права» (подп. «a» (VII)-2 п. 2 ст. 8 Римского статута 1998 года).

Элементный анализ состава похищения человека по российскому уголовному праву позволяет утверждать, что с объективной стороны это деяние состоит в захвате (завладении) человека любым способом и в ограничении его личной свободы путем перемещения или водворения в какое-либо другое помещение (место) на некоторое время, где он насильственно удерживается.

Однако, как справедливо отмечается в литературе и подтверждается следственно-судебной практикой, похищение не всегда сопровождается изъятием человека из привычного для него микросоциума, перемещением в иное место.

Похищение может иметь место и в ситуации, когда похищенный добровольно прибывает на место последующего насильственного удержания, и собственно похищение состоит в удержании человека в месте его привычного пребывания, но сопровождается дезинформацией о реальном местонахождении и пр.

С субъективной стороны похищение человека совершается только с прямым умыслом, когда виновный осознает, что он похищает человека, действуя вопреки его воле, и желает этого. Судебная практика также показывает, что при этом преобладающим является корыстный мотив, хотя нередко имеют место случаи, когда похищение человека является способом разрешения между гражданами конфликтов имущественного характера (возврат ранее выданного кредита, оплата проданного имущества, похищение против похищения и др.).

Так, Замоскворецким межмуниципальным (районным) судом Центрального административного округа г. Москвы 19 февраля 1997 г. К. был осужден по пп. «а», «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ. Заместитель Председателя Верховного Суда Российской Федерации в протесте поставил вопрос об изменении судебных решений: исключении осуждения К. по п. «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ. Президиум Московского городского суда 17 июля 1998 г. протест удовлетворил, указав, в частности, следующее. Под похищением человека, совершенным из корыстных побуждений, закон предусматривает случаи, когда мотивом похищения является стремление виновного извлечь материальную выгоду из преступления для себя лично или для других лиц.

Материалы дела свидетельствуют, что при похищении Фильченко К. не извлек и не мог извлечь какой-либо материальной выгоды для себя или других лиц, поскольку требовал у него выплаты денег не себе лично или кому-либо из руководства банка, а возврата кредита, переданного при посредничестве Фильченко юридическим лицом — «Пробизнес-банком» по межбанковскому соглашению коммерческому банку «Мономах».

Свидетели Ш. и Т. подтвердили факт невыплаты кредита и пояснили, что К., требуя возврата кредита банку, не имел ни личной, ни служебной заинтересованности. Поскольку требования кредитора о возврате заемщиком неосновательно удерживаемых сумм не могут быть признаны корыстными, то и действия К. в интересах банка нельзя признать совершенными из корыстных побуждений.

Таким образом, признание К. виновным в похищении человека из корыстных побуждений необоснованно, поэтому данный квалифицирующий признак этого состава преступления подлежит исключению из приговора. Действия К. надлежит квалифицировать по п. «а» ч. 2 ст. 126 УК РФ как похищение человека по предварительному сговору группой лиц.

Применительно к субъективной стороне этого преступления и направленности умысла виновного ошибки в судебной практике возникают в связи с отграничением похищения человека, сопряженного с его последующим убийством, от убийства, сочетаемого с действиями, лишь внешне напоминающими похищение человека.

Так, материалами дела было установлено, что осужденные, избив М., решили его убить. С этой целью они поместили потерпевшего в багажник автомобиля, вывезли на пустырь, где убили. Желая скрыть совершенное в присутствии К. преступление, они отвезли последнего в лес, где также убили.

Поскольку действия осужденных были направлены не на удержание потерпевших в другом месте, а на их убийство, Президиум Верховного Суда Российской Федерации удовлетворил протест заместителя Председателя Верховного Суда Российской Федерации и отменил судебные решения в части осуждения виновных по ч. 3 ст. 126 УК РФ. Дело в этой части было прекращено за отсутствием состава преступления.

Что касается субъекта «похищения человека», то здесь следует выделить прежде всего два специальных критерия, исключающих возможность привлечения его к уголовной ответственности:

1) объективный критерий — наличие родственных или законных связей с похищенным, позволяющих определить конкретное лицо как близкого родственника;

2) субъективный критерий, характеризующийся отсутствием у виновного различных низменных мотивов (требование выкупа, оказание физического или психического давления на малолетнего, получение льгот и пр.).

Законодатель предусмотрел в ч. 2 и 3 ст. 126 УК РФ квалифицирующие и особо квалифицирующие обстоятельства похищения человека. К числу первых относятся:

а) совершение этого преступления группой лиц по предварительному сговору;
б) неоднократно (исключено на основании Федерального закона от 8 декабря 2003 г. N 162-ФЗ);
в) с применением насилия, опасного для жизни и здоровья, либо с угрозой применения такого насилия;
г) с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия;
д) в отношении заведомо несовершеннолетнего;
е) в отношении женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности; ж) в отношении двух или более лиц;
з) из корыстных побуждений.

Особо квалифицирующими обстоятельствами является совершение деяний, предусмотренных ч. 1 и 2 ст. 126 УК РФ, если они совершены организованной группой либо повлекли по неосторожности смерть потерпевшего или иные тяжкие последствия.

В судебной практике возникают некоторые сложности в связи с квалификацией деяния по ч. 2 или 3 ст. 126 УК РФ. Так, Мелеузовским городским судом Республики Башкортостан 5 ноября 1998 г. И. осужден по ч. 2 ст. 330, ч. 3 ст. 30, п. «а» и «з» ч. 2 ст. 126, п. «а», «в», «г» и «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ, У. — по ч. 3 ст. 30, п. «а» и «з» ч. 2 ст. 126, п. «а», «в», «г» и «з» ч. 2 ст. 126, п. «б» ч. 3 ст. 163, ч. 1 ст. 158 УК РФ. Президиум Верховного суда Республики Башкортостан 18 июля 2001 г., удовлетворив протест заместителя Председателя Верховного Суда Российской Федерации, указал следующее.

В обоснование своего вывода о виновности И. и У. в совершении покушения на похищение человека суд сослался на показания потерпевшего, свидетелей К. и Я. Однако из показаний потерпевшего Г. усматривается, что 17 августа 1997 г. днем И. и У., встретив его на улице, повели к машине. Увидев, что к ним идут работники полиции, он убежал.

Свидетели же К. и Я. — сотрудники полиции показали, что, проезжая по улице, увидели группу людей, о чем-то спорящих между собой, среди них был и И. Когда они подошли к этой группе, один человек убежал. Исходя из таких данных нельзя сделать вывод о наличии у осужденных умысла на похищение Г. Кроме того, сами осужденные И. и У. отрицали наличие у них умысла на похищение потерпевшего 17 августа 1997 г.

Они пояснили, что в этот день, встретив Г-ва на улице, повели его к машине, чтобы поговорить по поводу возврата денег. Никаких действий, направленных на его похищение, они не совершали. При таких обстоятельствах следует признать, что достоверных доказательств вины И. и У. в покушении на похищение Г-ва 17 августа 1997 г. ни органами следствия, ни судом не установлено.

Судебные решения в части, касающейся осуждения И. и У. по п. «а», «в», «г» и «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ, подлежат изменению по следующим основаниям. По смыслу закона под применением насилия, опасного для жизни или здоровья, понимается фактическое причинение потерпевшему вреда здоровью различной степени тяжести непосредственно при совершении похищения человека.

Применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия, включает использование в процессе похищения человека любого огнестрельного, холодного, газового оружия, а также бытовых предметов и предметов, специально приспособленных для нанесения телесных повреждений. Как видно из материалов дела, и это отражено в приговоре, насилие, опасное для жизни или здоровья Г., применялось осужденными при вымогательстве у него денег после того, как они его привезли в условленное место, т.е. не при похищении потерпевшего. Непосредственно при похищении Г. осужденные никакого оружия либо предмета, используемого в качестве оружия, не применяли.

Таким образом, похищение потерпевшего на момент доставки его в садовый домик было уже закончено, а насилие, опасное для жизни или здоровья, применялось к нему осужденными с использованием предметов в качестве оружия лишь при вымогательстве денег. При таких обстоятельствах из приговора подлежат исключению указания об осуждении И. и У. по п. «в» и «г» ч. 2 ст. 126 УК РФ по признаку совершения похищения человека с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, и с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия.

С точки зрения своей эффективности ст. 126 УК РФ по-прежнему нуждается в скрупулезной юридической оценке, в том числе в той ее части, согласно которой лицо, добровольно освободившее похищенного, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления.

По мнению П. Скобликова, в примечании к ст. 126 сказано не о смягчении уголовной ответственности, а полном от нее освобождении, которое никак не связано с тем, как долго человек пребывал в положении похищенного, а также с достижением целей, к которым стремился виновный, что в свою очередь открывает путь для безнаказанного совершения виновными противозаконных действий и достижения ими своих преступных целей.

П. Скобликов полагает, что освобождение похищенного будет добровольным, когда виновный еще мог продолжать незаконно удерживать потерпевшего, но освободил его, и если при этом освобождение произошло до выполнения потерпевшим либо иным лицом требований преступника или если какие-либо требования, обусловливающие освобождение, вообще не предъявлялись.

В связи с этим автор также замечает, что выдвижение каких-либо требований как условия освобождения потерпевшего есть обязательный признак объективной стороны захвата заложника, но лишь факультативный — похищения человека. Поэтому все те, кто при совершении похищения потерпевшего требований к нему не выдвигают, как бы заранее получают индульгенцию за содеянное.

Кроме того, при применении примечания к ст. 126 УК РФ правоохранительные органы сталкиваются с такими трудностями, которые требуют разрешения вопроса о том, распространяется ли это примечание на всю статью (основной и квалифицированный составы) или возможны какие-либо исключения, и как быть, если похищение сопровождается причинением вреда здоровью человека? Примечание к ст. 126 УК РФ должно распространяться на случаи совершения как простого, так и квалифицированного похищения человека.

Сомнения могут возникнуть лишь в отношении обстоятельств, предусмотренных пунктами «в» (с применением насилия, опасного для жизни или здоровья) и «г» (с применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия) ч. 2 либо ч. 3 (при совершении похищения организованной группой либо повлекшего по неосторожности смерть человека или иные тяжкие последствия) ст. 126 УК.

Однако здесь нужно учитывать, что данные обстоятельства не только являются квалифицирующими признаками захвата, но и образуют самостоятельные составы преступлений (ст. 109, 111, 112, 115, 118, 222 УК). Поэтому даже при освобождении лица от уголовной ответственности за похищение указанные обстоятельства не остаются вне поля зрения законодателя и требуют соответствующего решения правоприменителя.

В этом заключается смысл второго требования применения примечания к ст. 126 УК РФ — отсутствие в действиях виновного признаков иного состава преступления. При похищении человека наиболее вероятны следующие формы сопутствующего неправомерного поведения: лишение свободы или захват заложника, применение насилия, незаконный оборот оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ или взрывных устройств.

Так, насилие является конститутивным признаком похищения человека. Но по смыслу ч. 1 ст. 126 УК РФ существуют ограниченные пределы его применения: психическое насилие (в том числе угроза убийством или причинением любого вреда здоровью) либо физическое насилие, которое не опасно для жизни или здоровья (побои, повреждения, не повлекшие последствий, указанных в ст. 115 УК РФ, или другие действия, связанные с причинением потерпевшему физической боли или ограничением его свободы).

Таким образом, насилие, не опасное для жизни или здоровья, применяемое при похищении человека, не будет образовывать признаков иного состава преступления. Напротив, насилие, опасное для жизни или здоровья, которое является признаком уже квалифицированного похищения человека (п. «в» ч. 2 ст. 126), образует признаки иного состава преступления. Следовательно, лицо, причинившее при похищении человека, например, вред здоровью средней тяжести, но впоследствии добровольно отпустившее похищенного, освобождается от ответственности по ст. 126, но подлежит наказанию по ст. 112 УК РФ.

Таким образом, правильное истолкование поощрительной нормы об освобождении от ответственности лиц, виновных в похищении человека, как в теории, так и особенно на практике вызывает серьезные трудности. Это подтверждается примерами из судебной практики, когда виновный, похитивший свою жертву, по истечении продолжительного времени или по достижении своей цели добровольно освобождает ее и тем самым избегает уголовной ответственности. По этому пути нередко идет судебная практика, и его вряд ли следует признавать справедливым.

Так, Н. после отбытия наказания похитил гражданина С., бывшего главным свидетелем обвинения в уголовном процессе, в результате которого он был осужден. Похищенный был помещен в подвал садового домика, где Н. оборудовал мини-тюрьму. Через год он счел себя отмщенным и освободил жертву. Однако в этом случае в действиях виновного формально содержатся все основания для освобождения его от уголовной ответственности.

По делу Бекова и др. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации прекратила дело в отношении лиц, осужденных судом первой инстанции по ч. 3 ст. 126 УК РФ за похищение человека, совершенное организованной группой. Кассационная инстанция мотивировала свое решение тем, что после того как потерпевший написал расписку о возврате «долга» в размере 50 тыс. долларов, похитители его отпустили, что и свидетельствовало о добровольном освобождении, так как к этому моменту деньги реально выплачены не были.

Однако интересно заметить, что суд первой инстанции не считал, что потерпевший был отпущен добровольно, ибо перед его освобождением похитители были осведомлены, что их ищет милиция, что деньги за освобождение имеются в наличии, а после освобождения по телефону напоминали об обязательстве их выплатить.

Президиум Верховного Суда Российской Федерации отменил определение Судебной коллегии по уголовным делам и направил дело на новое кассационное рассмотрение, однако мотивировал свою позицию не ошибочным истолкованием и применением уголовного закона в кассационной инстанции, а процессуальными нарушениями. Но так как в данном случае освобождение потерпевшего было обусловлено его документально подтвержденным обещанием выполнить условия похитителей, то освобождение виновными потерпевшего нельзя признать добровольным.

Верховным судом Кабардино-Балкарской Республики 21 апреля 1998 г. Дышеков, Сундукова, Кушхова и Соболев осуждены за похищение и соучастие в похищении человека и за вымогательство и соучастие в вымогательстве денег (выкупа), кроме того, Сундукова — за мошенничество.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации приговор в части осуждения Дышекова по ч. 4 и 5 ст. 33, п. «а» и «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ, Сундуковой и Соболева по п. «а» и «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ, Кушховой по ч. 5 ст. 33, п. «а» и «з» ч. 2 ст. 126 УК РФ отменила и дело в этой части прекратила, в остальном приговор оставила без изменения. Президиум Верховного Суда Российской Федерации 18 августа 1999 г., удовлетворив протест заместителя Генерального прокурора Российской Федерации, указал следующее.

Отменив приговор и прекратив дело в части осуждения Дышекова и Кушховой за соучастие в похищении человека, Сундуковой и Соболева — за похищение человека, Судебная коллегия сослалась на примечание к ст. 126 УК РФ и указала в определении, что «Дышеков и другие осужденные согласились за вознаграждение освободить похищенную ими Л. и сделали это добровольно, передав ее отцу до получения Дышековым денег». Однако при этом остались без внимания те доказательства, которые дают основания сомневаться в правильности вывода кассационной инстанции.

По смыслу закона (примечание к ст. 126 УК РФ) под добровольным освобождением похищенного лица следует понимать такое освобождение, которое последовало в ситуации, когда виновный мог продолжить незаконно удерживать похищенного, но предоставил ему свободу. Как видно из показаний потерпевшего К., после похищения его дочери осужденные в течение месяца требовали крупный денежный выкуп.

Такой суммы денег у него не было и в результате переговоров он согласился выплатить 140 тыс. долларов. 18 декабря 1997 г. работники милиции передали ему указанную сумму. В этот же день при очередной встрече он показал деньги Дышекову, но до освобождения дочери отдавать их отказался и положил в служебный сейф. 21 декабря 1997 г. он приехал на работу и Дышеков привез туда его дочь. Когда Дышеков попытался взять деньги из сейфа, его задержали. Обстоятельства освобождения Л. он затем подтвердил.

Таким образом, суд первой инстанции, исследовав и оценив доказательства, установил, что осужденные освободили потерпевшую при передаче денег в качестве выкупа, т.е. когда ее отец выполнил их условия. Приведенные доказательства, а также изложенные обстоятельства, которые имеют существенное значение для правильного разрешения дела, не получили оценки кассационной инстанции при решении вопроса о юридической квалификации действий осужденных по факту похищения человека, что необходимо сделать при новом кассационном рассмотрении дела.

Еще одно толкование признака добровольности применительно к примечанию к ст. 126 УК РФ содержится в Постановлении Президиума Верховного Суда Российской Федерации от 23 июля 1997 г. по делу Р., где отмечается следующее: «Действия Р. нельзя расценивать как «добровольные» в том смысле, как «добровольность» понимается уголовным законом, поскольку фактическое освобождение потерпевшего состоялось уже после выполнения условий, выдвинутых похитителями, когда их цель была достигнута и оказался утраченным смысл дальнейшего удержания заложника. При таких обстоятельствах Р. не может быть освобожден от уголовной ответственности на основании примечаний к ст. ст. 126 и 206 УК РФ».

В литературе предлагается с учетом неоднозначного практического опыта применения примечания к ст. 126 УК РФ внести в нее соответствующие изменения.

В примечании не содержится какого-либо временного ограничения для освобождения потерпевшего с момента похищения. Г.Н. Борзенков полагает, что в этом примечании речь может идти об очень коротком периоде времени, которое может исчисляться только часами, в противном случае трудно говорить о добровольности, поскольку уже причиняется вред личности похищенного, вытекающий из факта и условий удержания, кормления, предоставления питья, прогулок и др.

Кстати, в зарубежном уголовном законодательстве, как правило, не исключается полностью уголовная ответственность при добровольном освобождении похищенного или незаконно лишенного свободы, а лишь смягчается в зависимости от продолжительности содержания потерпевшего в неволе и достижения поставленных виновными целей.

Существуют серьезные трудности, связанные с применением правоохранительными и судебными органами уголовного закона, предусматривающего ответственность за похищение человека, когда возникает проблема отграничения похищения от смежных составов преступления (торговля людьми, незаконное лишение свободы, захват заложников, убийство и др.).
Так, нередко в результате похищения человека осуществляется торговля людьми, и в этом случае содеянное надлежит квалифицировать по совокупности преступлений, предусмотренных ст. ст. 126 и 127.1 УК РФ.

Обязательным признаком субъективной стороны торговли людьми является, наряду с прямым умыслом, наличие цели эксплуатации человека, характеризующей любое из деяний, образующих объективную сторону:

1) купля-продажа человека путем совершения в отношении потерпевшего любой возмездной сделки имущественного характера, когда он становится объектом сделки и атрибутом собственности;
2) вербовка лица путем склонения его через обещания, уговоры, шантаж к тому, чтобы он дал согласие на совершение с ним сделки имущественного характера;
3) перевозка лица, являющегося объектом имущественной сделки, путем его транспортировки в пространстве;
4) передача и получение лица, являющегося объектом сделки, непосредственное «вручение» такого лица покупателю или его представителям и ответные действия другой стороны сделки;
5) укрывательство потерпевшего помимо его воли, совершаемое для недопущения обнаружения проданного человека правоохранительными органами, родственниками, близкими.

При использовании рабского труда ранее похищенных лиц или лиц, полученных в результате торговли людьми, содеянное надлежит квалифицировать по совокупности со ст. 127.2 «Использование рабского труда». Обязательным признаком объективной стороны этого преступления является отсутствие у потерпевшего возможности отказаться от выполнения работ и услуг, которые использует виновный, под угрозой применения насилия по отношению к потерпевшему вплоть до лишения его жизни. Действия виновного отличает прямой умысел и, как правило, наличие цели извлечения материальной или иной личной выгоды от использования рабского труда.

Различие преступлений в виде похищения человека и незаконного лишения свободы (ст. 127 УК РФ) формально следует проводить по их объективной стороне. Объективная сторона незаконного лишения свободы не предполагает перемещения человека вопреки его воле из одного места в другое: потерпевший лишается свободы там, где он прежде пребывал по своей воле.
По этой проблеме Верховным Судом Российской Федерации рассматривалось уголовное дело по надзорному представлению заместителя Генерального прокурора Российской Федерации С.Г. Кехлерова, который поставил вопрос об изменении приговора и кассационного определения в отношении Т. и Е., переквалификации действий Т. с п. «а» и «ж» ч. 2 ст. 126 УК РФ на п. «а» и «ж» ч. 2 ст. 127 УК РФ, а действий Е. с п. «в» ч. 3 ст. 126 УК РФ на ч. 3 ст. 127 УК РФ и снижении им срока наказания.

Заместитель Генерального прокурора указал на то, что действия Т. и Е. необоснованно квалифицированы как похищение человека, совершенное по предварительному сговору группой лиц в отношении двух лиц, а Е. — и с применением насилия, опасного для жизни, повлекшего по неосторожности смерть потерпевшего, поскольку они не принимали участия в захвате потерпевших С. и К. в кафе и перемещении их в коттедж Т-кова и в известность о совершении преступления их поставили уже после того, как потерпевшие были привезены в коттедж.

Как указано в описательной части приговора Алтайского краевого суда от 20 ноября 2003 г., когда потерпевшие уже были доставлены в коттедж и помещены в подвальное помещение, Т-ков вступил в преступный сговор с Т. и Е. с целью последующего удержания уже похищенных С. и К. помимо их воли в своем доме. Таким образом, Т. и Е. в сговоре на похищение С. и К. не состояли и участие в их похищении не принимали, а потому их действия надлежит квалифицировать как незаконное лишение человека свободы, не связанное с его похищением.

С доводами надзорного представления о необходимости переквалификации действий Е. на ч. 3 ст. 127 УК РФ Президиум не согласился, так как Е. обоснованно был осужден по ч. 4 ст. 111 УК РФ за причинение тяжкого вреда здоровью похищенному С., повлекшее по неосторожности смерть потерпевшего, и смерть потерпевшего наступила именно от этих действий Е., а не от каких-либо других действий осужденного, связанных с незаконным лишением свободы С.

Другой интересный случай рассматривался Президиумом Верховного Суда Российской Федерации по надзорной жалобе 3., который по приговору суда присяжных Ростовского областного суда 19 июня 2001 г. был осужден по ч. 3 ст. 209 УК РФ, п. «а», «б» ч. 3 ст. 162 УК РФ, ч. 3 ст. 127 УК РФ, ст. 317 УК РФ и ч. 3 ст. 222 УК РФ, а по ч. 2 ст. 167 УК РФ оправдан за отсутствием события преступления. Признавая 3. виновным в совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 127 УК РФ, суд в приговоре указал, что 3. и другие, связав М. и О. и оставив их в таком состоянии, совершили незаконное лишение их свободы, не связанное с похищением. Потерпевшие показали, что нападавшие избили их, связали и, угрожая убийством, потребовали золотые изделия и деньги. Забрав золото, уехали, оставив их в доме связанными.

Через некоторое время они смогли развязаться и сообщить о нападении в милицию. Согласно действующему законодательству под лишением свободы понимается незаконное лишение человека свободы передвижения в пространстве и общения с другими людьми, выбора им места нахождения. Как видно из материалов дела, нападавшие связали потерпевших, чтобы подавить их сопротивление и исключить возможность обращения в правоохранительные органы. Умысел был направлен не на лишение их свободы, а на завладение имуществом. Дополнительной квалификации преступных действий по ч. 3 ст. 127 УК РФ не требуется.

Президиум Верховного Суда Российской Федерации отменил приговор суда присяжных Ростовского областного суда и определение Кассационной палаты Судебной коллегии по уголовным делам в отношении 3. в части осуждения его по ч. 3 ст. 127 УК РФ и дело производством прекратил за отсутствием состава преступления, в остальном приговор оставил без изменения.

Анализ практики свидетельствует о сложностях отграничения похищения человека от захвата заложника (ст. 206 УК РФ), так как не всегда учитывается тот факт, что названные преступления имеют различные основные объекты посягательства: право на свободу и неприкосновенность личности и общественная безопасность.

Дело в том, что сам захват или удержание заложника являются лишь средством достижения основной цели преступника — понуждение государства, организации или гражданина совершить какое-либо действие или воздержаться от его совершения как условие освобождения заложника. Кроме того, при захвате заложника его личность не имеет значения для виновного, а при похищении человека личность, напротив, имеет определяющее значение, особенно в случаях похищения с корыстной мотивацией.

Ошибки в судебной практике возникают и в случаях, когда похищение человека сопряжено с причинением ему смерти, что влечет за собой нередко квалификацию по ч. 3 ст. 126 УК РФ как похищение человека, повлекшее смерть потерпевшего. Однако при этом не выясняется психическое отношение виновного к факту наступления смерти потерпевшего и не учитывается, что квалификация по ч. 3 ст. 126 УК предполагает неосторожную форму вины.

В случае же установления умысла содеянное требует дополнительной квалификации по п. «в» ч. 2 ст. 105 УК РФ как «убийство, сопряженное с похищением человека либо захватом заложника». В частности, именно на это указывал Пленум Верховного Суда Российской Федерации в своем Постановлении от 27 января 1999 г. «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)». Потерпевшими от убийства при этом могут быть как сами похищаемые или захватываемые в качестве заложников лица, так и другие люди (например, препятствующие совершению преступления).

Ивановским областным судом с участием коллегии присяжных заседателей В., И. и К. признаны виновными в разбойном нападении на милиционера — бойца ОМОНа Куликова, в его похищении и посягательстве на его жизнь, а В. также в хищении оружия и боеприпасов с последующим их незаконным ношением, перевозкой и передачей. Заместитель Генерального прокурора Российской Федерации принес протест в Президиум Верховного Суда Российской Федерации, в котором поставил вопрос об отмене приговора и прекращении уголовного дела в части осуждения В., И. и К. по ч. 3 ст. 126 УК РФ. Действия В., И. и К., выразившиеся в связывании Куликова, погрузке в машину и вывозе за пределы города, судья квалифицировал по ч. 3 ст. 126 УК как похищение человека организованной группой, а последующее убийство — как совершенное в составе организованной группы посягательство на жизнь сотрудника правоохранительного органа (ст. 317 УК РФ).

Однако из вердикта присяжных заседателей и приговора следует, что действия осужденных были направлены не на похищение и удержание Куликова, а на его убийство, т.е. были реализацией ранее возникшего у них умысла на лишение Куликова жизни. При таких обстоятельствах действия В., И. и К., связанные с лишением жизни потерпевшего, полностью охватываются ст. 317 УК РФ. В итоге Президиум Верховного Суда Российской Федерации приговор суда присяжных Ивановского областного суда и Определение Кассационной палаты Верховного Суда Российской Федерации в отношении В., И. и К. в части их осуждения по ч. 3 ст. 126 отменил, производство по делу прекратил за отсутствием в их действиях состава данного преступления.

За десятилетний период существования в российском уголовном законе состава преступления в виде похищения человека наметилась еще одна проблема, обусловленная тревожной ситуацией роста количества ежегодно совершаемых преступлений против свободы человека, высокой латентностью этих преступлений и сопровождающей их неточной официальной статистикой. За последние годы ведомственная статистика похищений людей в Российской Федерации, не отражающая, по мнению многих специалистов, реального положения дел, такова: в 2000 году — 1291, 2001 — 1417, в 2002 — 990, в 2003 году — более тысячи случаев. Это обусловлено, в частности, боязнью родственников и близких за жизнь и здоровье похищенного.

Как показывает анализ судебной практики, одним из требований, наиболее часто выдвигаемых преступниками при похищении человека, является предупреждение близких родственников о неразглашении информации о совершенном преступлении под угрозой применения насилия к потерпевшему. Но и после совершения похищения потерпевшие, опасаясь последующей мести со стороны преступников и не веря в дееспособность правоохранительных органов, отказываются обращаться за защитой.

Значительную долю лиц, совершающих похищение людей, составляют лица, прибывшие из стран ближнего зарубежья, которые вследствие массовой безработицы и бедственного положения национальной экономики были вынуждены заниматься похищением людей как криминальным промыслом, который стал основным или дополнительным, но весьма существенным источником доходов.

По некоторым оценкам прибыль похитителей по всему миру ежегодно составляет 500 млн. долларов. В ряде регионов страны, особенно на Северном Кавказе, где похищение человека (а именно женщины) долгие века было способом обретения невесты, похищение людей уже давно переросло в разряд преступного бизнеса с четко организованной преступной сетью. В кавказских республиках незаконно удерживались и удерживаются тысячи людей.

Особенно возросли масштаб и сфера распространенности похищений людей на территории Чеченской Республики, где этот вид преступности получает организованный и транснациональный характер в условиях постепенного перерастания «контртеррористической операции», ведущейся с октября 1999 г., в вооруженный конфликт немеждународного характера.

Всплеск преступности, связанной с незаконным задержанием и похищением людей, приходится на период с июня 2000 г., когда произошел переход от активной военной фазы контртеррористической операции к проведению локальных (адресных) специальных операций, и продолжается в настоящее время. С

реди этих операций военнослужащих значительное место занимают те из них, которые направлены на установление местонахождения и задержание участников незаконных вооруженных формирований, а также перевод войск к размещению в местах постоянной дислокации. Это, с одной стороны, обусловило снижение доли неосторожных преступлений, связанных с повседневной деятельностью вооруженных сил, а с другой — привело к росту преступности в отношении гражданского населения, в том числе по причине преувеличения военнослужащими существующей опасности и искаженного представления о порядке и соразмерности действий в экстремальной ситуации.

Как отмечают С.В. Маликов и А.Ю. Винокуров, значительную трудность в расследовании и наибольший общественный резонанс имеют преступления, совершенные военнослужащими в ходе проведения локальных (адресных) специальных операций («зачисток») по установлению местонахождения и задержанию участников незаконных вооруженных формирований.

Расследование таких преступлений и, в частности, похищения людей, совершаемых лицами, задействованными в специальных мероприятиях в Чечне, связано с определенными сложностями по установлению этих лиц, в числе которых, как правило, представители самых различных силовых структур, а в самих спецоперациях, сведения о проведении которых нередко засекречиваются, может быть задействовано большое количество военнослужащих и военной техники.

Расследование довольно незначительного круга уголовных дел по фактам похищения гражданских лиц представителями федеральных сил завершилось на сегодняшний день судебным разбирательством. Как отмечается в специальном докладе Правозащитного центра «Мемориал», 3/4 уголовных дел по ст. 126 УК РФ, в которых усматривается причастность к совершению преступлений в Чечне представителей федеральных сил, приостановлены «в связи с невозможностью установить лиц, подлежащих обвинению». При этом более 30 дел с обвинением в адрес конкретных участников незаконных вооруженных формирований — похитителей людей в Чеченской Республике уже направлены в суд и несколько десятков подозреваемых привлечены к уголовной ответственности.

Известны два уголовных дела, возбужденных по фактам похищения людей в Чечне представителями федеральных сил и завершенных органами прокуратуры. Однако только в одном из них в итоге обвиняемому была вменена ст. 126 УК РФ: 1) дело по обвинению полковника Ю.Д. Буданова в похищении и убийстве девушки Эльзы Кунгаевой; 2) дело по факту задержания сотрудниками Октябрьского ВОВД г. Грозного и исчезновения З.А. Мурдалова. Первоначально обвиняемому офицеру милиции из Ханты-Мансийского автономного округа С.В. Лапину вменялось похищение человека, но в ходе следствия обвинение было переквалифицировано на п. «а» ч. 3 ст. 111, п. «а» и «б» ч. 3 ст. 286 и ст. 292 УК РФ.

Как правило, уголовные дела с потенциальными подозреваемыми в лице сотрудников милиции или военных, которые не были задержаны на месте преступления или когда не имеется бесспорных доказательств, что соответствующее преступление совершено военнослужащим какой-либо конкретной воинской части, расследуют органы прокуратуры Чеченской Республики (территориальная прокуратура). В такой ситуации нередко две ветви прокуратуры — территориальная и военная — передают уголовные дела друг другу, пока одна из прокуратур не сочтет, что необходимо приостановить их расследование.

По сложившейся практике потерпевшие с территории Чеченской Республики могут обращаться в целях судебной защиты, в том числе в связи с обстоятельствами насильственного исчезновения своих близких, в Верховный Суд Российской Федерации или непосредственно в суды по новому месту их проживания (в Республике Ингушетия, Ставропольском и Краснодарском крае, Ростовской области и др.).

Это обусловлено главным образом тем, что суды в Чечне фактически прекратили функционировать в 1996 году. Заявители вправе также направлять свои жалобы в Главное управление Генеральной прокуратуры Российской Федерации по надзору за исполнением законов о федеральной безопасности и межнациональных отношениях на Северном Кавказе, расположенное в г. Ессентуки Ставропольского края, которое учреждено специально для получения информации о преступлениях и проведения уголовных расследований по любому заявлению.

Однако по-прежнему подвергается сомнению эффективность такой практики, в соответствии с которой уголовные дела, возбужденные по преступлениям, совершенным на территории Чеченской Республики, перераспределяются и без того перегруженным областным судам. Кроме того, свидетели и жертвы преступлений, приезжающие из Чечни, нередко оказываются не в состоянии по соображениям безопасности и финансовым причинам разъезжать по российским регионам в интересах следствия и судебного разбирательства. Наконец, у заявителей имеется также возможность обращения за юридической защитой в случае, когда они оказались жертвами преступных посягательств на их личную свободу, непосредственно в Европейский Суд по правам человека, в практике которого в последнее время наметилась положительная для заявителей тенденция.

Автор статьи: Е.Н. ТРИКОЗ



Янв
04

СООТНОШЕНИЕ ПОНЯТИЙ «ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» И «ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ПРАВО» В ГРАЖДАНСКОМ КОДЕКСЕ РФ

СООТНОШЕНИЕ ПОНЯТИЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ И ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ПРАВО В ГРАЖДАНСКОМ КОДЕКСЕ  РФ

Еременко В.И., доктор юридических наук, начальник отдела права Евразийского патентного ведомства.

С завершением кодификации российского гражданского законодательства (т.е. с принятием раздела VII, являющегося единственным в части четвертой ГК РФ) не потеряли актуальность проводившиеся ранее дискуссии относительно различных аспектов правового регулирования результатов интеллектуальной деятельности и приравненных к ним средств индивидуализации.
Следует признать, что часть четвертая ГК РФ изобилует многочисленными спорными, а зачастую и ошибочными положениями, уже сейчас требующими оперативного вмешательства законодателя.

К разряду спорных вопросов можно отнести такие основополагающие понятия в данной сфере правового регулирования, как «интеллектуальная собственность», «исключительные права», «интеллектуальные права». Последнее из этих понятий впервые закреплено в российском гражданском законодательстве.

Термин «интеллектуальная собственность» использован дважды в единственной статье 1225 ГК РФ («Охраняемые результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации»).
В пункте 1 указанной статьи приведен закрытый (исчерпывающий) перечень результатов интеллектуальной деятельности и приравненных к ним средств индивидуализации юридических лиц, товаров, работ, услуг и предприятий, которым предоставляется правовая охрана (интеллектуальной собственности).

Из приведенного выше определения, далекого от совершенства с точки зрения стилистики и норм русского языка, следует, что законодатель использовал термин «интеллектуальная собственность» в значении категории права. Ведь комментируемую формулировку со всей очевидностью можно толковать следующим образом: результатами интеллектуальной деятельности и приравненными к ним средствами индивидуализации являются те из них, которым предоставляется правовая охрана в качестве объектов интеллектуальной собственности.

Вместе с тем указанное толкование вступает в явное противоречие с новой редакцией статьи 128, измененной в результате принятия Федерального закона от 18 декабря 2006 г. N 231-ФЗ «О введении в действие части четвертой Гражданского кодекса Российской Федерации» (далее — Вводный закон). В этой статье в качестве объектов гражданских прав помимо других объектов указаны охраняемые результаты интеллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуализации (интеллектуальная собственность). Данная формулировка недвусмысленно подтверждает, что законодатель отождествляет интеллектуальную собственность с результатами интеллектуальной деятельности и средствами индивидуализации.

Указанная позиция российского законодателя — явная концептуальная ошибка, поскольку интеллектуальная собственность, как это следует из международного договора, участницей которого является Россия (Конвенция, учреждающая Всемирную организацию интеллектуальной собственности 1967 г., далее — Конвенция, учреждающая ВОИС), — это права на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации, а не сами эти результаты и средства. Так, согласно статье 2 (VIII) Конвенции, учреждающей ВОИС, интеллектуальная собственность включает права, относящиеся к литературным, художественным и научным произведениям, изобретениям, промышленным образцам, товарным знакам, а также все другие права, относящиеся к интеллектуальной деятельности в производственной, научной, литературной и художественной областях.

В статье 2 Конвенции, учреждающей ВОИС, сформулированы определения понятий, используемых в указанной Конвенции, в том числе упоминавшееся выше определение понятия интеллектуальной собственности. Это не простой перечень объектов интеллектуальной собственности, как утверждают некоторые авторы, имеющий рекомендательный характер для Договаривающихся Сторон — участниц Конвенции, учреждающей ВОИС.

В статье 2 (VIII) Конвенции, учреждающей ВОИС, дано полноценное определение понятия интеллектуальной собственности, имеющее для Договаривающихся Сторон характер императивной нормы и задающее общемировой стандарт в сфере правовой охраны результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации.

Поэтому российскому законодателю следовало бы, опираясь на конституционный принцип приоритета норм международного договора Российской Федерации перед нормами национального законодательства, использовать указанное определение понятия интеллектуальной собственности в своей законотворческой деятельности. К сожалению, этого не произошло.

В литературе была высказана точка зрения, и в настоящее время разделяемая некоторыми авторами, согласно которой употребление понятия «интеллектуальная собственность» во многом объясняется неправильным переводом соответствующего английского термина «property» как «собственность», а не как «имущество».

Однако с такой точкой зрения нельзя согласиться, поскольку согласно статье 20 Конвенция, учреждающая ВОИС, была подписана в единственном экземпляре на английском, испанском, русском и французском языках, причем каждый текст равно аутентичен (т.е. подлинный).

Иными словами, некорректно говорить о переводе указанного термина с английского языка на русский язык, так как вся терминология была согласована до принятия Конвенции, учреждающей ВОИС. Во всяком случае, термины «propriedad» и «propriete» соответственно на испанском и французском языках, используемые в статье 20 Конвенции, учреждающей ВОИС, соответствуют русскому эквиваленту «собственность».

Иногда в литературе встречаются ссылки на другой универсальный международный договор — Парижскую конвенцию по охране промышленной собственности 1883 г. с последующими изменениями и дополнениями (далее — Парижская конвенция) как противовес Конвенции, учреждающей ВОИС, в части определения понятия интеллектуальной (промышленной) собственности.

Действительно, в статье 1(2) Парижской конвенции установлен перечень объектов охраны промышленной собственности (патенты на изобретения, полезные модели, промышленные образцы, товарные знаки, знаки обслуживания, фирменные наименования и указания происхождения или наименования места происхождения, а также пресечение недобросовестной конкуренции).

Но это вовсе не означает, что объекты промышленной собственности отождествлены в этой норме с самой промышленной собственностью. По мнению авторитетного комментатора Парижской конвенции Г. Боденхаузена, термин «промышленная собственность» — традиционное, хотя и не совсем четкое выражение, используемое для обозначения ряда исключительных прав, схожих с правами собственности.

Таким образом, универсальные международные договоры, в которых участвует Россия, однозначно определяют интеллектуальную (промышленную) собственность через категорию права, а не объекта права, как это ошибочно предусмотрел российский законодатель в пункте 1 ст. 1225 ГК РФ.

Как уже отмечалось, в новой редакции статьи 128 ГК РФ интеллектуальная собственность ошибочно отождествлена с результатами интеллектуальной деятельности и средствами индивидуализации.

Кроме указанного выше, статья 128 имеет и другие изъяны. Так, в ней упомянуты только охраняемые результаты интеллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуализации (интеллектуальная собственность) без указания исключительных прав на такие результаты и средства, как это было в прежней редакции статьи.

Справедливости ради следует признать, что и прежняя редакция статьи 128 не была безупречной. Так, в ней не указывались совместно с результатами интеллектуальной деятельности приравненные к ним средства индивидуализации. Кроме того, прежняя формулировка статьи допускала, учитывая вводные слова «в том числе», толкование, в соответствии с которым исключительные права входили составной частью в понятие «результаты интеллектуальной деятельности».

Ошибочно исключив из числа объектов гражданских прав исключительные права, законодатель создал довольно шаткую правовую конструкцию, допускающую оборотоспособность элементов, не считающихся объектами гражданских прав. Иными словами, признаются безобъектные гражданские правоотношения. Более грамотным решением было бы указание исключительных прав наряду с результатами интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации в перечне объектов гражданских прав с исключением из оборота гражданских прав результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации.

Такой подход отвечает особенностям объектов интеллектуальной собственности, их нематериальной природе, когда правовая охрана предоставляется результатам интеллектуальной деятельности и средствам индивидуализации, а предметом передачи могут быть только исключительные права на такие результаты и средства.

Чтобы как-то свести концы с концами, законодатель дополнил статью 129 Кодекса пунктом 4: результаты интеллектуальной деятельности и приравненные к ним средства индивидуализации (ст. 1225) не могут отчуждаться или иными способами переходить от одного лица к другому. Однако права на такие результаты и средства, а также материальные носители, в которых выражены соответствующие результаты или средства, могут отчуждаться или иными способами переходить от одного лица к другому в случаях и в порядке, установленных настоящим Кодексом.

Исключив из Гражданского кодекса РФ статью 138, где отождествлялись исключительные права и интеллектуальная собственность, что также являлось ошибкой (но все же менее грубой), приведшей к эклектическому совмещению двух патентно-правовых теорий (проприетарной и исключительных прав), законодатель принял еще более ущербную норму, в результате чего отождествлены и вовсе несовместимые категории (права и объекты, охраняемые правом).

В связи с вышеизложенным целесообразно рассмотреть генезис патентно-правовых теорий (в основном проприетарной и исключительных прав), лежащих в основе правовой охраны результатов интеллектуальной деятельности и приравненных к ним средств индивидуализации в Российской Федерации.
Теоретические разработки не ограничены упомянутыми выше двумя теориями, хотя именно эти теории оказали самое большое влияние на развитие современного авторского и патентного права. Известны и другие теории, в том числе теория интеллектуальных прав, договорная теория, имматериальная теория, персональная теория, возникшие еще в XIX в.

В основе проприетарной теории (зачастую ее называют теорией промышленной, а в более поздние времена — интеллектуальной собственности) лежит мысль о том, что любой труд человека создает собственность, в том числе собственность на изобретения и на другие нематериальные (бестелесные) объекты. Эта теория, исходя из естественно-правового понятия права собственности, отождествляет право автора на продукт его духовного творчества с правом собственности на материальные вещи. Теория нашла широкое применение в законодательстве и судебной практике, в основном в государствах романской правовой системы.

Наряду с понятием «промышленная собственность» широко применялось и применяется в настоящее время понятие «интеллектуальная собственность», особенно когда речь идет об авторском праве. В последнем случае зачастую применяется термин «литературная и художественная собственность».

Как известно, буржуазные революции привели к отмене всех феодальных привилегий, в том числе изобретательских. Данное обстоятельство, как это ни парадоксально, оказало прямое воздействие на рассматриваемую нами проблему. Так, при принятии первого Патентного закона во Франции полностью отказались от терминологии, связанной с исключительными, монопольными правами, которые в то время отождествлялись с феодальными пережитками.

Во французской литературе подчеркивается: С. Буфлер, представлявший доклад по поводу патентного закона в Национальном Собрании, «избегал обозначать связь между институтом, который он предлагал создать, и изобретательскими привилегиями Старого режима, одно имя которого стало одиозным».

Речь шла о патенте на изобретение, которое для С. Буфлера, вдохновляемого идеями Д. Локка и Ж.-Ж. Руссо, представлялось настоящей собственностью: «Изобретение, являющееся источником искусств, является также собственностью». Эти идеи легли в основу первого патентного закона Франции от 7 января 1791 г. Статья 1 этого Закона гласит: «Любое открытие или новое изобретение в любой отрасли промышленности является собственностью его автора». Следовательно, возникновение термина «промышленная собственность», а затем последовавшего за ним термина «интеллектуальная собственность» можно признать историческим парадоксом.

Вместе с тем уже Закон о патентах на изобретение 1844 г. знаменует собой возврат к традиционной терминологии в сфере патентной монополии: «Всякое открытие или новое изобретение в любой отрасли промышленности предоставляет его автору, при условиях и на срок, которые определены ниже, исключительное право использовать с выгодой для себя указанное открытие или изобретение».

В современном французском законодательстве об интеллектуальной собственности используется смешанная терминология. Так, в статье L.611-1 Кодекса интеллектуальной собственности Франции указывается: директор Национального института промышленной собственности может предоставить охранный документ о праве промышленной собственности на изобретение, закрепляющий за его обладателем или правопреемником последнего исключительное право на использование изобретения.

Наиболее распространенной в мире является теория исключительных прав, которая, по сути, возродилась во второй половине XIX в. В основе этой теории лежит тезис о том, что право автора или изобретателя возникает в соответствии с актом публичной власти, а не на основе уже существующего права, личного или естественно-правового характера, только подтверждаемого публичной властью.

По сути, это возрождение старой конструкции феодальных привилегий (но только на новой буржуазной основе), выдаваемых не по прихоти или милости монарха, а в обязательном порядке органом публичной власти, если результаты интеллектуальной деятельности или средства индивидуализации отвечают всем установленным требованиям.

Впервые в России эта теория нашла теоретическое обоснование в трудах русского цивилиста А.А. Пиленко. Его аргументация сводилась к следующему. Сущность права из патента заключается в том, что его носитель может запретить всем третьим лицам:

1) подражать запатентованному изобретению;
2) самостоятельно выдумывать то же изобретение;
3) заявлять такое же к патентованию.

Упомянутые выше правомочия создаются только выдачей патента, поскольку до выдачи изобретатель ими не располагает.

А.А. Пиленко рассматривал право изобретателя только как институт запрета, подтверждаемого государственной выдачей патента. Таким образом, содержание патентного права сужалось до предела, поскольку не принималось во внимание правомочие по распоряжению запатентованным изобретением.

В настоящее время господствующей является точка зрения, согласно которой исключительное (нематериальное) право автора (изобретателя) — это субъективное гражданское право, имеющее абсолютный характер и имущественную природу. Исключительность проявляется как в персонификации права с его обладателем, так и в том, что обладателю права противопоставляется любое лицо.

В основе исключительного права лежит легальная монополия, правомерная с точки зрения антимонопольного законодательства, подтверждаемая государством, как правило, путем выдачи соответствующего охранного документа. При реализации позитивной функции легальной монополии используются некоторые элементы правовой конструкции права собственности, особенно в части правомочия по распоряжению охраняемыми объектами. Абсолютный характер исключительного (нематериального) права предопределяет его негативную функцию, т.е. правомочие по запрету третьим лицам несанкционированного использования охраняемых объектов.

Перед законодателем стояла трудная задача увязать конституционное требование (часть 1 ст. 44 Конституции РФ) о том, что интеллектуальная собственность охраняется законом, с концепцией исключительных прав на результаты интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации, имеющей определяющее значение для части четвертой ГК РФ. Для этой цели законодатель включил в статью 1225 пункт 2, дословно повторяющий упомянутое выше положение Конституции РФ, что в принципе выглядит как ненужное дублирование.

Термин «интеллектуальная собственность» присутствует также в статье 71 Конституции РФ, посвященной предметам ведения и полномочиям, принадлежащим исключительно Российской Федерации.

В перечне отраслей законодательства, закрепленном в пункте «о» упомянутой выше статьи, наряду с уголовным, уголовно-процессуальным, уголовно-исполнительным, гражданским, гражданско-процессуальным, арбитражно-процессуальным законодательствами в качестве самостоятельной сферы регулирования указано «правовое регулирование интеллектуальной собственности».

Как следует из вышеизложенного, законодатель не использовал применительно к интеллектуальной собственности термин «законодательство», равно как не использовал указанный термин к другим сферам регулирования (например, «судоустройство», «прокуратура»), которые также присутствуют в перечне пункта «о» ст. 71 Конституции РФ.

Логично предположить, что законодатель не случайно отнес к ведению Российской Федерации интеллектуальную собственность в качестве обособленной сферы правового регулирования, поскольку она имеет комплексный характер, включая в себя совокупность норм административного, гражданского и трудового права.

И если следовать строго упомянутой выше норме Конституции РФ, то в России необходимо было принимать отдельный от Гражданского кодекса РФ кодификационный акт, например Кодекс интеллектуальной собственности.

Определяющей тенденцией в мире в области систематизации норм об интеллектуальной собственности является инкорпорация норм об интеллектуальной собственности, т.е. сосредоточение таких норм в единых нормативных правовых актах, преимущественно в кодексах об интеллектуальной (промышленной) собственности либо иных комплексных нормативных правовых актах.

Среди наиболее известных нормативных правовых актов указанного типа можно назвать следующие: Кодекс промышленной собственности Португалии 1940 г., Кодекс промышленной собственности Бразилии 1971 г., Кодекс интеллектуальной собственности Шри-Ланки 1979 г., Кодекс интеллектуальной собственности Франции 1992 г., Кодекс интеллектуальной собственности Филиппин 1997 г., Декрет-Закон Кубы 1983 г. N 68 «Об изобретениях, научных открытиях, промышленных образцах, товарных знаках и наименованиях мест происхождения товаров» (кроме указанных в названии объектов под действие Декрета-Закона подпадают фирменные наименования, вывески, торговые девизы, указания происхождения).

В отдельных случаях комплексные нормативные правовые акты принимаются в рамках международных договоров. Так, Соглашение о создании Африканской организации интеллектуальной собственности 1977 г. (OAPI) имеет десять приложений, относящиеся к различным объектам интеллектуальной собственности, которые непосредственно действуют в 16 государствах — участниках указанного Соглашения, замещая собой национальные законодательства в сфере интеллектуальной собственности.

Термин «интеллектуальная собственность», воспринятый российским законодательством из международного патентного права (Конвенция, учреждающая ВОИС 1967 г.), появился еще в советский период в Законе РСФСР от 24 декабря 1990 г. N 443-1 «О собственности в РСФСР» (статьи 1 и 2).

Закрепившись в Конституции РФ, указанный термин получил затем широкое распространение в законодательных и подзаконных актах Российской Федерации, в том числе в Гражданском кодексе РФ (например, ст. ст. 2, 128, 138).

Термин «исключительное право» появился в России задолго до термина «интеллектуальная собственность». Можно утверждать, что термин «исключительное право» применялся в России на протяжении всех этапов ее развития (дореволюционный, советский, пореформенный) как в доктрине, так и в законодательстве.

Затем в течение ряда лет термины «исключительное право» и «интеллектуальная собственность» мирно сосуществовали, т.е. применялись параллельно в российском законодательстве, иногда даже в качестве синонимов.

Принятие части четвертой ГК РФ знаменует собой вытеснение термина «интеллектуальная собственность» из российского законодательства. Указанный термин оставлен в статье 1225 как вынужденная мера, поскольку законодатель не рискнул напрямую нарушать конституционные положения.

Вместе с тем нарушение конституционных положений все равно состоялось, так как законодатель исказил, в нарушение части 4 ст. 15 Конституции РФ, в которой закреплен принцип приоритета норм международного договора Российской Федерации перед нормами национального права, содержание понятия «интеллектуальная собственность».

Вытеснение термина «интеллектуальная собственность» из российского законодательства связано также с принятием Вводного закона, согласно которому в ряде случаев общие ссылки на законодательство Российской Федерации в области интеллектуальной собственности заменены на ссылки на Гражданский кодекс РФ или гражданское законодательство: статья 16 Закона РФ от 20 августа 1993 г. N 5663-1 «О космической деятельности», статья 11 Федерального закона от 26 декабря 1995 г. N 209-ФЗ «О геодезии и картографии», статья 2 Федерального закона от 6 января 1999 г. N 7-ФЗ «О народных художественных промыслах».

Вместе с тем значительный массив законодательных актов Российской Федерации, в которых использована устаревшая терминология, выпала из поля зрения законодателя.

Так, ссылки на российское законодательство об интеллектуальной собственности остаются в следующих законодательных актах: Федеральных законах от 29 декабря 1994 г. N 77-ФЗ «Об обязательном экземпляре документов» (ст. 16), от 19 мая 1995 г. N 82-ФЗ «Об общественных объединениях» (ст. 21), от 12 января 1996 г. N 7-ФЗ «О некоммерческих организациях» (ст. 13.1), от 11 июля 2001 г. N 95-ФЗ «О политических партиях» (ст. 6), от 12 июня 2002 г. N 67-ФЗ «Об основных гарантиях избирательных прав и права на участие в референдуме граждан Российской Федерации» (ст. 56), от 10 января 2003 г. N 19-ФЗ «О выборах Президента Российской Федерации» (ст. 56), от 18 мая 2005 г. N 51-ФЗ «О выборах депутатов Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации» (ст. 62), от 22 октября 2004 г. N 125-ФЗ «Об архивном деле в Российской Федерации» (ст. 26), Федеральном конституционном законе от 28 июня 2004 г. N 5-ФКЗ «О референдуме Российской Федерации» (ст. 68), Налоговом кодексе РФ.

В законодательных актах Российской Федерации сохранилось также положение, согласно которому исключительные права отождествляются с интеллектуальной собственностью, и это в условиях признания утратившей силу статьи 138 ГК РФ, где такое отождествление было сформулировано. Причем такое отождествление можно отметить не где-нибудь, а в самом Гражданском кодексе РФ (п. 4 ст. 769). Условия договоров на выполнение научно-исследовательских работ, опытно-конструкторских и технологических работ должны соответствовать законам и иным правовым актам об исключительных правах (интеллектуальной собственности).

Положение об исключительных правах (интеллектуальной собственности) присутствует также и в других законодательных актах, в том числе в Федеральных законах от 17 декабря 1997 г. N 149-ФЗ «О семеноводстве» (ст. 21), от 19 июля 1998 г. N 114-ФЗ «О военно-техническом сотрудничестве Российской Федерации с иностранными государствами» (ст. 1), от 9 июля 1999 г. N 160-ФЗ «Об иностранных инвестициях» (ст. 2), от 18 июля 1999 г. N 183-ФЗ «Об экспортном контроле» (ст. 1).
Сказанное выше свидетельствует о крайней небрежности законодателя, его необоснованной поспешности (без должного обсуждения с патентной общественностью) в принятии как части четвертой ГК РФ, так и Вводного закона.

Статья 1225 изобилует и другими изъянами, которые целесообразно рассмотреть более подробно.

В этой статье установлен закрытый перечень результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации, что не согласуется с положением статьи 2 (VIII) Конвенции, учреждающей ВОИС 1967 г. Все предшествующие законопроекты, не предусматривающие полную (исчерпывающую) кодификацию норм об интеллектуальной собственности, имели примерные перечни объектов интеллектуальной собственности.

По всей видимости, законодатель, установив закрытый перечень результатов интеллектуальной деятельности и отменив практически все специальные законы в указанной сфере, рассчитывает не допустить правовую регламентацию новых объектов вне пределов части четвертой ГК РФ.

Судя по названию статьи 1225 («Охраняемые результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации»), законодатель избрал двучленную систему классификации охраняемых объектов: либо результаты интеллектуальной деятельности, либо приравненные к ним средства индивидуализации.

Однако из указанной системы классификации выпадают некоторые объекты: фонограммы, сообщение в эфир или по кабелю радио- или телепередач (вещание организаций эфирного или кабельного вещания). Нетрудно заметить, что названные объекты не подходят ни под одну из категорий охраняемых объектов, однако в названии статьи 1225 это обстоятельство не отражено.

С одной стороны, в указанном перечне специально выделены в качестве объектов авторского права программы для ЭВМ и базы данных, хотя общеизвестно, что указанные объекты считаются разновидностями произведений.

С другой стороны, в качестве объектов смежных прав в данный перечень вошли исполнения, фонограммы и сообщение в эфир или по кабелю радио- или телепередач, однако за пределами этого перечня оказались базы данных как объект смежных прав (§ 5 гл. 71 ГК РФ) и объекты, на которые распространяются права публикатора (§ 6 гл. 71).

Раздел VII части четвертой ГК РФ озаглавлен «Права на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации».

Как известно, ранее в проектах части третьей ГК РФ раздел V именовался «Интеллектуальная собственность», однако от этого термина в настоящее время решили избавиться.

Законодатель счел нецелесообразным включить в название раздела VII термин «интеллектуальные права». Указанный термин появляется в названии статьи 1226, где предписано, что на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации признаются интеллектуальные права, включающие исключительное право, являющееся имущественным правом, а в случаях, предусмотренных настоящим Кодексом, также личные неимущественные права и иные права (право следования, право доступа и др.).

Введение новой категории «интеллектуальные права» означает появление родового понятия, в которое в качестве видовых входят понятия «исключительное право», «личное неимущественное право», «иное право», что в определенной степени снимает остроту дискуссии относительно того, входит ли личное неимущественное право, учитывая большую степень его исключительности, в состав исключительного права.

Сам термин «интеллектуальные права» не новый, его ввел в обиход еще в 1879 г. бельгийский юрист Э. Пикар. Правда, согласно теории Э. Пикара интеллектуальные права считались правами sui generis, находящимися вне классической триады вещных, обязательственных и личных прав, принятой в римском праве.

Согласно мнению Э. Пикара, любое интеллектуальное право относится к замыслу автора, а не к материальной реализации этого замысла. По его образному выражению, вещные права предполагают материальный объект и собственность, в то время как интеллектуальные права — умственный объект и исключительность.

Усилия Э. Пикара были направлены на разоблачение проприетарной теории, отождествлявшей материальные объекты с идеальными объектами, распространяя на последние режим права собственности. В принципе этой же цели добивались прежде всего И. Колер (имматериальная теория) и А. Пиленко (теория исключительных прав).

Указанный термин нигде в мире не прижился, но у нас он нашел неожиданное применение. Он не используется в международных договорах России, отсутствует в законодательстве зарубежных стран и в настоящее время не обсуждается в правовой литературе.

К средствам индивидуализации нельзя применять термин «интеллектуальные права», поскольку эти средства только приравниваются к результатам интеллектуальной деятельности, но не являются таковыми. Фактор творчества при разработке товарных знаков, знаков обслуживания и других средств индивидуализации минимален, в пределах, например, выбора обозначения, которое способно отличать товары (услуги) одного лица от однородных товаров (услуг) другого лица. Кроме того, применительно к средствам индивидуализации характерно отсутствие личных неимущественных прав, в том числе права авторства.

Не удивительно, что термин «интеллектуальные права» не упоминается в главе 76 («Права на средства индивидуализации юридических лиц, товаров, работ, услуг и предприятий»), хотя согласно статье 1226 он в равной мере должен относиться и к средствам индивидуализации. Не упоминается этот термин и в главе 75 «Право на секрет производства (ноу-хау)».

В отношении секрета производства (ноу-хау) нет оснований говорить не только о личных неимущественных правах, но и об исключительном праве, поскольку за его обладателем закрепляется только фактическая монополия.

В других случаях введение нового понятия привело к терминологической чехарде, когда интеллектуальные права объявляются авторскими (ст. 1255), либо смежными (ст. 1303), либо патентными правами (ст. 1345).

Термин «интеллектуальные права», по замыслу законодателя, призван также заменить термин «интеллектуальная собственность» в случаях, когда последний использовался как категория права. Так, в пункте 1 ст. 2 ГК РФ, где закреплен перечень отношений, регулируемых гражданским законодательством, статьей 17 Вводного закона термин «интеллектуальная собственность», которая прежде отождествлялась с исключительными правами, заменен термином «интеллектуальные права».

Таким образом, в теоретическом плане часть четвертая ГК РФ основана на эклектически собранных отрывках из различных теорий авторского и патентного права, что объективно отражает состояние научной мысли в нашей стране в сфере правовой охраны результатов интеллектуальной деятельности и средств индивидуализации.

В формальном плане концепция исключительного права на результаты интеллектуальной деятельности и средства индивидуализации, реализованная в части четвертой ГК РФ, противоречит конституционным нормам (ст. 44 и ст. 71 Конституции РФ), предписывающим самостоятельное (т.е. вне рамок Гражданского кодекса РФ) правовое регулирование интеллектуальной собственности в Российской Федерации.

Автор статьи: В.И. ЕРЕМЕНКО



Янв
04

К ВОПРОСУ О ТЕОРЕТИЧЕСКИХ МОДЕЛЯХ ВЕЩНОГО ПРАВА

К ВОПРОСУ О ТЕОРЕТИЧЕСКИХ МОДЕЛЯХ ВЕЩНОГО ПРАВА

Структура или система гражданского права, его отдельных подотраслей и институтов сегодня тесным и непосредственным образом связана с кодификацией норм гражданского законодательства. Кодификация как один из способов систематизации правовых норм может проходить по институциональной или пандектной системе.

Примером кодификации по институциональной системе является Гражданский кодекс Франции 1804 г., нормы которого сгруппированы по трем главным структурным элементам: нормы о лицах, субъектах гражданского права; нормы о собственности и отчасти иных вещных правах; нормы обязательственного права.

Пандектная система состоит не из трех, а из пяти частей: общие положения; нормы обязательственного права; нормы вещного права; нормы наследственного права; нормы семейного права. Кроме того, построение кодекса по пандектной модели делает обязательным и необходимым выделение в структуре кодекса общей и особенной частей. Наиболее типичным примером кодификации по пандектной системе является Германское гражданское уложение 1896 г. Для целей настоящей статьи следует обратить особое внимание на то, что любая система кодификации имеет раздел, посвященный вещному праву или каким-то вещным правам — как правило, праву собственности и некоторым другим.

Нормы гражданского права закреплены не только в гражданских кодексах, но и в других нормативных правовых актах, которые по большей части имеют подзаконный характер. Можно говорить о следующих особенностях кодифицированного нормативного акта.

Во-первых, кодекс занимает особое место в системе нормативных актов. Как правило, его принятию предшествует детальная систематизация правовых норм, содержащихся в законодательстве. Как результат принятие кодекса способствует единообразному регулированию значительной группы общественных отношений. Сложная систематика кодексов, особенно гражданского, позволяет практически без пробелов регулировать правовые отношения. Это утверждение подтверждают правила Гражданского кодекса Республики Казахстан (Общая часть) (далее — ГК РК) от 27 декабря 1994 г. об аналогии закона и права (ст. 5).

Во-вторых, нормы, закрепленные в Гражданском кодексе, образуют основу (фундамент) нормативного регулирования гражданско-правовых отношений. Последующее развитие норм ГК РК в текущем законодательстве позволяет сохранить единообразие в правовом регулировании. Так, п. 9 ст. 1 Закона Республики Казахстан от 24 марта 1998 г. «О нормативных правовых актах» определяет кодекс в качестве закона, в котором объединены и систематизированы правовые нормы, регулирующие однородные общественные отношения.

При этом казахстанский законодатель пошел по пути исчерпывающего перечня правовых отношений, которые должны быть урегулированы путем принятия кодексов (см. ст. 3.1 Закона). Подпункт 1 п. 2 ст. 3 этого Закона к первому уровню основных нормативных правовых актов относит наряду с Конституцией, конституционными законами и законами также и кодексы.

Однако уровень иерархии нормативных правовых актов, к которому отнесен Кодекс, является третьим, и он имеет большую юридическую силу, чем обычные, некодифицированные законы, а также указы Президента Казахстана, имеющие силу закона (подп. 2.1 п. 2 ст. 4 Закона «О нормативных правовых актах»). Аналогичное положение содержит п. 2 ст. 3 ГК РК в редакции от 2 марта 1998 г., согласно которому в случае противоречия норм гражданского права, содержащихся в актах законодательства Республики, положениям Гражданского кодекса применяются положения Кодекса. Для нас очевидно, что ГК РК должен иметь системообразующее значение, в идеале самостоятельно и полно (без отсылочных норм) регулировать соответствующую группу общественных отношений.

В-третьих, нормы гражданского кодекса должны быть построены по определенной теоретической модели вещных прав, характерной для права данной страны. По нашему мнению, это является ключевым признаком кодифицированного акта. Поэтому понятие и основные элементы теоретической модели вещного права следует раскрыть более подробно.

Теоретическая модель выступает основным элементом, одним из существенных признаков понятия объективного вещного права в целом и права собственности в частности. С ее помощью всегда можно выявить нормативную основу, принципы регулирования вещно-правовых отношений в конкретном государстве.

Теоретически разработанной модели объективного вещного права как таковой в юридической доктрине не существует. Есть только теоретические модели права собственности. Однако в некоторых источниках можно встретить те или иные признаки объективного вещного права.

Например, отмечается, что круг субъективных вещных прав, в отличие от обязательственных, очерчен самим законом и участник гражданско-правовых отношений не вправе по своему усмотрению создавать новые разновидности вещных прав. Напротив, участник обязательственных отношений может вступать в сделки как предусмотренные, так и не предусмотренные законом, но не противоречащие ему.

В то же время есть работы цивилистов, посвященные анализу объективного права собственности. При этом позиции исследователей, в которых есть некоторые различия, являются весьма близкими по существу.

Например, Е.А. Суханов отмечает, что гражданско-правовой институт права собственности составляют следующие виды норм: нормы, устанавливающие характер и содержание правомочий собственника, сюда же относятся нормы о правовом режиме объектов права собственности, в том числе и правила о приобретении и прекращении права собственности на них; нормы о формах (разновидностях) права собственности; нормы, устанавливающие гражданско-правовые способы защиты этого права.

По нашему мнению, разработка теоретических моделей права собственности и иных вещных прав является одной из сложнейших научно-практических проблем, влияющей как на правотворческую деятельность государства, так и на правоприменительную практику.

При типологизации правовых систем мы исходим из тезиса С.С. Алексеева о двух развитых типах права: нормативно-судебном и нормативно-законодательном, которые соответствуют двум основным системам современности: англосаксонской и романо-германской. Следовательно, нормативное регулирование отношений собственности в указанных типах и системах права имеет существенные отличия.

К вопросу об определении и видах теоретических моделей вещного права, права собственности обращались немногие исследователи. Можно отметить несколько работ, в которых в большей или меньшей степени затрагивались те или другие проблемы теоретической модели права собственности.

При этом научная проработка этих вопросов для современного состояния гражданского законодательства как в России, так и в Казахстане практически не проводилась. Есть только некоторые работы, посвященные вопросам совершенствования норм о праве собственности и иных вещных правах как подотрасли гражданского права. По нашему мнению, в советский период развития цивилистической науки наиболее полное выражение теоретические модели права собственности получили в работах А.А. Рубанова.

А.А. Рубанов проводит исследование объективного права собственности путем анализа теоретической модели права собственности, понимая под таковой типовое соотношение между главными компонентами, образующими данный институт.

В качестве основных элементов теоретической модели называются:

во-первых, нормы, регулирующие отношения, возникающие между субъектом права собственности и лицом, незаконно владеющим вещью (другими словами, это нормы, определяющие способы непосредственной защиты права собственности);

во-вторых, правила, касающиеся приобретения и прекращения права собственности;

в-третьих, нормы, фиксирующие исходные правовые позиции субъекта права собственности в связи с его возможным участием в будущих отношениях, которые затронут его вещь; в-четвертых, положения, определяющие различные виды субъективного права собственности, устанавливающие категории вещей, которые могут быть их объектом, порядок обращения взыскания на такие объекты права собственности и др.

Как можно заметить, элементы, составляющие понятие объективного права собственности, указанные Е.А. Сухановым, схожи с элементами теоретической модели права собственности, предложенной А.А. Рубановым. Данное совпадение не случайно, так как нормы о праве собственности (объективное право собственности) расположены в определенном порядке и последовательности, имеют в своей структуре несколько обязательных элементов.

А.А. Рубанов выделяет три основные теоретические модели права собственности: элементарная модель права собственности, модель разделенного права собственности, модель права собственности с отпочковавшимся правом управления. Каждая из указанных моделей обладает рядом специфических черт.

Так, для элементарной модели права собственности характерны следующие основные признаки:

1) наличие норм, посвященных защите права собственности, центральное место среди которых занимают правила об истребовании вещи из чужого незаконного владения. Вокруг этих норм группируются все другие нормы, составляющие данный институт. Как правило, данные нормы входят в общие положения, посвященные праву собственности, и для института, построенного по этой модели, характерна направленность в первую очередь на гражданско-правовое обеспечение закрепленности вещей за их собственниками;
2) правила о способах возникновения и прекращения права собственности. Основное назначение этих норм состоит в том, что они должны указать, кто из участников общественных отношений, затрагивающих объект права собственности, имеет право истребовать вещь из чужого незаконного владения;
3) нормы, фиксирующие исходные правовые позиции субъекта права собственности в связи с возможным будущим вовлечением его в общественные отношения. Данные нормы определяют, в каком порядке, а также что, как и в каких пределах может делать субъект права собственности при реализации своего субъективного права.

Заметим, что положения относительно реализации права собственности по элементарной модели определены всегда широко и основываются на принципе диспозитивности. Собственник может совершать со своей вещью любые действия (включая бездействие), но при условии соответствия его действий нормам позитивного права, отсутствии нарушений охраняемых законом прав и интересов других лиц. Кроме того, законодательное закрепление данной модели позволит разрешить бессмысленную дискуссию о содержании права собственности, перечне правомочий, или прав, как это указано в ГК РК и ГК РФ.

Нормы теоретической модели разделенного права собственности построены по иной схеме, и для нее характерны три основных компонента:

1) нормы, которые декларируют плюрализм субъективных прав собственности. Они предусматривают одновременное существование нескольких прав собственности на одну и ту же вещь и соответственно нескольких субъектов таких прав, а также определяют иерархию этих прав, субъектов, обладающих ими;

2) нормы, устанавливающие исходные правовые позиции управомоченных лиц для участия в дальнейших социальных отношениях. Однако здесь субъектов прав собственности несколько, и все они могут одновременно участвовать в данных отношениях. Поэтому рассматриваемые нормы регулируют исходные правовые позиции всех субъектов права собственности с таким расчетом, чтобы разграничить возможности каждого из них. По мнению А.А. Рубанова, закрепление исходных правовых позиций субъектов прав собственности является важнейшим средством регулирования взаимоотношений внутри иерархии субъектов прав собственности, осуществляемой посредством указаний, что именно каждый из них может делать с вещью в условиях осуществления других прав на нее;

3) нормы, посвященные защите прав собственности на соответствующую вещь, которая осуществляется путем применения норм права, разграничивающих правовые позиции внутри иерархии субъектов прав собственности, т.е. норм, образовавших главный компонент разделенной модели.

Таким образом, осуществление субъективного права собственности по данной модели всегда предполагает точное обозначение круга возможных действий управомоченного лица. Особенно это характерно для прав собственности, которые расположены ниже в иерархической системе модели разделенного права собственности.

Модель права собственности с отпочковавшимся правом управления, по мнению А.А. Рубанова, представлена только на доктринальном уровне. Сущность этой модели заключается в разделении права собственности на вещь и права управления вещью, т.е. в дихотомии: право собственности — право управления. Сторонники этой модели оперируют не понятием права собственности, а понятием собственности.

Соответственно и терминологически они противопоставляют не право собственности и право управления, а собственность (property) и управление (control). Право управления вещью образует главный компонент рассматриваемой модели. Оно в принципе трактуется как однопорядковое явление с правом собственности. Сторонники указанной модели исходят из того, что право собственности на вещь и право управления ею лежат в одной плоскости, хотя право управления понимается по-разному.

В зависимости от этого оно оказывается либо ближе к праву собственности, либо дальше от него. Одни авторы частично их совмещают в лице одного субъекта, другие — разделяют, третьи — противопоставляют друг другу. Взгляд же на право управления предопределяется пониманием самого управления вещью. В конечном счете понятие управления является ключом к рассматриваемой модели.

Мы не можем согласиться с мнением А.А. Рубанова о том, что модель права собственности с отпочковавшимся правом управления является только доктринальной. В гражданском законодательстве Союза ССР и постсоветских государств, например Республики Казахстан и Российской Федерации, существует два субъективных вещных права (право хозяйственного ведения и право оперативного управления), наличие которых свидетельствует об использовании именно этой теоретической модели.

Причем и то и другое субъективное право трактуются как явления, во многом аналогичные праву собственности. По крайней мере содержание и того и другого права раскрывается посредством триады правомочий (владение, пользование и распоряжение).

Во-вторых, в ряде случаев законодатель оперирует вместо понятия «право собственности» такими категориями, как «собственность», «частная собственность», «государственная собственность».

Вообще следует отметить, что теоретическая модель права собственности и других вещных прав в гражданском законодательстве СССР и постсоветских государств имеет признаки всех трех моделей. В свою очередь, это может свидетельствовать либо о том, что перед нами комплексная модель, содержащая элементы всех трех или двух моделей, либо же о том, что теоретическая модель вообще отсутствует и гражданское законодательство построено в бессистемном порядке.

В частности, о практическом использовании модели разделенного права собственности свидетельствуют как минимум два обстоятельства. Во-первых, нормативное регулирование отношений государственной собственности.

В данном случае уполномоченные государственные органы (например, правительство) имеют определенный объем правомочий, а прочие — меньший. Во-вторых, заимствованная договорная конструкция доверительного управления, основывающаяся на конструкции траста (доверительной собственности) англосаксонской правовой системы. С другой стороны, собственник вправе по своему усмотрению совершать в отношении принадлежащего ему имущества любые действия (п. 3 ст. 188 ГК РК). Данная трактовка содержания субъективного права собственности свойственна элементарной модели.

Еще одним исследователем теоретических моделей права собственности является В.П. Мозолин, в работах которого они получили иное смысловое значение и содержание.

По мнению В.П. Мозолина, существует два вида структурной модели права собственности — упрощенная и сложноструктурная, каждая из которых имеет множество разновидностей. Упрощенная модель основывается на принципе: у каждой вещи может быть только один собственник. Все другие лица, имеющие интерес к данной вещи, являются лицами с чужими правами на нее. В.П. Мозолин считает, что гражданское законодательство СССР было построено на основе этой модели.

Сложноструктурная модель основывается на том, что вещь может одновременно принадлежать нескольким лицам. В.П. Мозолин говорит о двух вариантах данной модели: горизонтальной (координационной) и вертикальной (субординационной). В основе деления сложноструктурной модели по вариантам лежит характер отношений между управомоченными лицами, которые возникают между ними в процессе реализации принадлежащего им субъективного права. При горизонтальном варианте сложноструктурной модели собственники находятся в несоподчиненном положении в отношении друг друга как до возникновения отношений собственности, так и в период их существования (например, отношения общей собственности).

В основе вертикального варианта этой модели лежат отношения зависимости и в определенной степени подчинения участников отношений собственности. Эта модель делится на два подвида: модель с разделенными правомочиями собственников в отношении объекта права собственности (непосредственная сложноструктурная модель права собственности) и модель с разделенными правами собственников на имущество (опосредованная сложноструктурная модель права собственности).

В первом случае происходит разделение всех или отдельно взятых правомочий субъективного права собственности между участниками отношений собственности (в качестве примера отношений по этой модели В.П. Мозолин называет передачу имущества государства другим лицам на праве хозяйственного ведения). При использовании другой модели каждый из собственников приобретает право собственности на определенную часть единого имущества (например, отношения так называемой акционерной собственности).

Трудно согласиться с предложенной В.П. Мозолиным классификацией моделей права собственности. По крайней мере следует поставить под сомнение возможность использования этих моделей для создания теоретической модели вещного права как подотрасли гражданского права.

Во-первых, считаем нецелесообразным использовать в качестве основания классификации моделей зависимость от характера отношений, складывающихся между субъектами права собственности. Гражданское право как отрасль права отличается от других отраслей предметом и методом правового регулирования.

Как известно, методом (одновременно и основным началом) гражданского права является равенство участников гражданско-правовых отношений. Вертикальный, или субординационный, вариант модели права собственности основывается на соподчиненности, иерархии субъектов. В этом случае один из участников отношений собственности доминирует над остальными. Таким образом, мы имеем пример иного рода отношений, которые должны регулироваться другой совокупностью правовых норм, скажем, нормами административного права.

Во-вторых, непосредственная сложноструктурная модель права собственности по качественным характеристикам соответствует модели разделенной собственности по классификации А.А. Рубанова.

В данном случае происходит не разделение правомочий единого права собственности, как считает В.П. Мозолин, а существует несколько субъективных прав собственности на одну и ту же вещь. Причем несколько ранее В.П. Мозолин считал, что при этом варианте сложноструктурной модели речь идет о выделении так называемой хозрасчетной собственности государственного предприятия на закрепленное за ним имущество с сохранением за государством права собственности иного рода .

В-третьих, при опосредованной сложноструктурной модели права собственности речь идет не о существовании двух субъективных прав собственности (собственность акционеров и собственность акционерного общества), а о наличии двух разного рода правоотношений. Первое отношение складывается между акционерным обществом как единичным субъектом права и определенным, принадлежащим ему имуществом.

Второе — это отношение акционера к принадлежащим ему акциям данного акционерного общества. Следовательно, никакой двойной собственности не существует, а речь идет о двух разного рода имущественных отношениях, каждое из которых характеризуется наличием различных субъектов и объектов. В

первом случае — уставный капитал, во втором — акции акционерного общества. Принадлежность уставного капитала на праве собственности (правах хозяйственного ведения или оперативного управления) юридическому лицу (ст. 33 ГК РК) сегодня некоторыми теоретиками и практиками ставится под сомнение.

Мы также полагаем, что уставный капитал, который может включать в свой состав различные виды имущества, может принадлежать юридическому лицу не только на праве собственности, но и на основании других имущественных субъективных гражданских прав. Владение акциями на праве собственности также ставится нами под сомнение. Мы, вслед за другими, придерживаемся точки зрения, что акция независимо от формы (документарной или бездокументарной) не является вещью и, соответственно, не может быть объектом права собственности и иных вещных прав.

В постсоветский период в России вышло сравнительное исследование У. Маттеи и Е.А. Суханова, в котором была предпринята попытка сравнительного сопоставления основных теоретических разработок проблем собственности в развитых странах и Российской Федерации. Аналогичное исследование по проблемам права собственности в Республике Казахстан было проведено автором настоящей статьи.

У. Маттеи выделяет следующие основные отличительные особенности права собственности в системе общего права. Прежде всего, понятие «собственность» понимается представителями правового сообщества англоязычных стран в более широком смысле и по содержанию приближается к употребляемому экономистами понятию «право собственности». Как следствие, данная категория охватывает самые разнообразные отрасли права, которые в римской правовой традиции сохраняют четкие различия и которые ни один современный цивилист не рискнет отнести к праву собственности. Например, отношения, возникающие по поводу страхования, акционерного капитала и аренды, включаются общим правом в понятие права собственности.

По мнению автора, существенным моментом является то, что право собственности в странах общего права вращается вокруг основной юридико-технической дихотомии, связанной с реальным (недвижимым) имуществом и имуществом персональным (движимым). Это деление обусловлено развитием различных средств защиты обоих указанных, отличных друг от друга видов собственности. У. Маттеи отмечает, что, несмотря на наличие возможных источников путаницы, институты движимого и недвижимого имущества представляют собой столь разные и обособленные друг от друга аспекты права собственности, что образуют две различные области в современном общем праве.

Для континентального права, по мнению У. Маттеи, характерны несколько иные общие закономерности нормативного регулирования права собственности. Во-первых, это так называемая теория единства вещных прав. Во времена Великой французской революции стало модным считать расщепление правомочий собственника характерной чертой феодализма. Число ограниченных правомочий собственника не должно было выходить за известные пределы, но должно быть подконтрольным, а правомочия собственника строго ограничивались узким кругом отношений по поводу собственности.

Во-вторых, собственность рассматривалась в качестве «связки» естественных прав, которые непосредственно вытекали из понятия личной свободы. Суверенитет индивида над собственностью рассматривался как наиболее эффективная преграда всевластию государства. Соответственно ограничение абсолютной власти государства принималось просветительской, рационалистской и естественно-правовой школами политической мысли за институциональную основу цивилизованного общества.

У. Маттеи критически высказывается по этим двум основным положениям гражданского права в противоположность общему праву. Особенно это касается вопроса о неограниченном господстве над вещью, которое традиционно являлось для континентального права одним из постулатов нормативного регулирования отношений собственности .

Как видно из предшествующего анализа, между двумя типами права и правовыми системами лежат существенные различия. И едва ли оправданно в правотворческой и правоприменительной практике их не учитывать. Следует четко определиться с выбором модели права собственности, теоретически ее разработать, закрепить в нормах гражданского законодательства. По нашему мнению, это позволит снять ряд дискуссионных и сложных в плане практической реализации вопросов (например, о формах права собственности, его содержании, объектах и многих других, по которым ведутся научные споры).

Для нас ответ очевиден, и мы отдаем предпочтение континентально-правовой традиции. Кроме того, для создания модели объективного вещного права следует взять за основу понятия, виды и содержание элементарной теоретической модели права собственности, предложенной А.А. Рубановым. Однако для того чтобы предложить теоретическую модель вещного права, необходимо наряду с указанными элементами теоретической модели вещного права исследовать нормы, содержащие определения основных компонентов модели, и нормы, в которых имеется перечень видов субъективных вещных прав, а также раскрывается их содержание.

Можно утверждать, что все рассмотренные кодификации гражданского законодательства в развитых странах континентально-правовой традиции основываются на элементарной модели, по которой построено одно из основных субъективных вещных прав — право собственности. Вместе с тем право собственности конституирует все другие субъективные вещные права, тем самым определяя их юридическую природу.

Следовательно, одну из возможных разновидностей моделей объективного вещного права можно также назвать элементарной. Для этой теоретической модели вещного права характерен следующий основополагающий принцип — на вещь может существовать только одно право собственности, все другие права на нее являются производными от права собственности, являются, по сути, вещными правами на чужую, уже присвоенную собственником вещь.

Мы полагаем, что в соответствии с классификацией моделей объективного права собственности, предложенной А.А. Рубановым, возможно построение и других моделей объективного вещного права. Можно выделить еще только одну теоретическую модель, условно назвав ее также разделенной.

Принципиальной особенностью этой модели будет являться то, что систему норм, регулирующих правоотношения по поводу вещей, составляет не право собственности и группа прав на чужие вещи, а система нескольких субъективных прав собственности, расположенных в иерархическом порядке. При этом особое значение придается характеристике лиц, которым принадлежит то или иное субъективное право собственности и конкретное содержание определенных прав собственности.

Наиболее адекватно отражающей юридическую сущность вещного права, по нашему мнению, является элементарная модель. В качестве основных причин, которыми обусловлено наше мнение, можно назвать следующие.

Во-первых, вещное право, которое построено согласно элементарной модели, наиболее приемлемо для нашей правовой системы. Исторически право (в дореволюционной России, в советский период, в суверенном Казахстане) развивалось в рамках континентальной правовой семьи. Гражданское право и, соответственно, гражданское законодательство были построены на основе уже указанного нами принципа: одна вещь, одно право собственности на нее и система прав, которые имеют ограниченный по сравнению с правом собственности характер, — вещные права на чужую вещь.

Теоретическая модель с несколькими субъективными правами собственности на одну вещь в большей степени характерна для современной англосаксонской правовой семьи. Эта особенность основывается, прежде всего, на делении системы права на общее право и право справедливости, и поэтому могут существовать как минимум два управомоченных лица с различными правами собственности на одну и ту же вещь.

Во-вторых, по элементарной модели вещного права можно более четко провести разграничение каждого субъективного права на вещь, по крайней мере просто определить, кто из управомоченных лиц имеет право собственности, а кто имеет право на чужую вещь. По модели разделенного права собственности это весьма затруднительно, и для того чтобы отграничить право одного лица на вещь от права другого, необходимо охарактеризовать каждое лицо, его правовое положение в системе вещно-правовых отношений.

В-третьих, нормы элементарной модели рассматривают каждого носителя субъективного вещного права как независимого субъекта, имеющего право на определенную меру господства по отношению к вещи. Причем важное отличие от модели с несколькими субъективными правами состоит в том, что мера господства зависит не от качеств лица или места, которое он занимает в системе вещно-правовых отношений, а только от юридической конструкции принадлежащего ему субъективного вещного права.

Нам представляется, что законодательное закрепление элементарной модели объективного вещного права в ГК РК будет способствовать, во-первых, созданию правовых предпосылок для формирования системы закрепленности вещей за субъектами гражданского оборота, во-вторых, становлению гражданского общества, в-третьих, в конечном итоге помогать экономическому развитию страны.

Таким образом, вышеизложенное представляет собой один аспект характеристики признака вещного права — построение по определенной теоретической модели. Вторым аспектом данного признака будет непосредственно сама совокупность правовых норм, их расположение по определенным структурным элементам, которые расположены внутри раздела, посвященного вещному праву. Эту совокупность правовых норм можно разбить на определенные группы.

Первую группу будут составлять нормы, в которых даны законодательные определения вещного права в целом и каждого из субъективных вещных прав в отдельности, т.е. нормы-дефиниции. Хотя выработка юридических категорий является весьма непростым делом, но все же им стоит заниматься, так как именно в определениях скрывается воля законодателя, выявление которой в противном случае весьма затруднено как для теоретических исследований, так и для практической, например правоприменительной, деятельности.

Вторая группа будет содержать нормы, которые определяют отдельные будущие отношения носителей вещных прав, связанные с конкретными способами обращения с принадлежащей вещью. Другими словами, это нормы, которые раскрывают содержание субъективных вещных прав. Причем эти нормы должны способствовать тому, чтобы каждое управомоченное лицо могло реализовать принадлежащее ему право, не чиня препятствий при этом другим, не нарушая их права на ту же вещь.

В третью группу объединены нормы, устанавливающие способы и основания приобретения и прекращения вещных прав. Считаем, что основания и способы приобретения и прекращения вещных прав должны быть классифицированы по какому-нибудь признаку (например, по наличию или отсутствию правопреемства) и, таким образом, приведены в некую упорядоченную систему. Разработка подобной системы может стать одной из проблем последующего научного исследования.

Четвертую группу составляют нормы, которые устанавливают пределы, ограничения вещных прав. Указанные ограничения должны иметь рамочный характер, действия же субъектов вещных прав внутри рамок (не выходящие за пределы, ограничения вещных прав) должны быть максимально свободными.

Эти ограничения должны иметь частноправовой характер, т.е. исходить из обеспечения частных (личных, индивидуальных) интересов других субъектов права. Нормы, которые содержат ограничения, имеющие публично-правовой характер и призванные защитить общественные (публичные) интересы, должны содержаться в других отраслях права, они не входят в данном случае в состав вещных прав как подотрасли гражданского права. По общему правилу последние не должны содержаться и в гражданском законодательстве. Достаточно, если они будут только упомянуты или же статья нормативного акта будет содержать положение, отсылающее к соответствующим нормам публичного права.

Кроме того, эти нормы должны способствовать реализации всех субъективных прав, которые существуют относительно индивидуально-определенной вещи, тем самым ограничивая одного субъекта в пользу другого. Таким образом, нормы этой группы должны содержать нормативные положения, закрепляющие правила о содержании субъективных вещных прав.

Пятую группу норм теоретической модели должны составлять правила, устанавливающие способы непосредственной, т.е. самим управомоченным лицом, защиты вещных прав. Способы подобной защиты традиционны, и положения о них достаточно разработаны в современной цивилистической доктрине.

Одним из компонентов теоретической модели вещного права должны стать нормы, посвященные владению вещью. Это обусловлено следующими причинами. Во-первых, владение, рассматриваемое нами как фактическое обладание вещью, предшествует юридическому обладанию вообще. Во-вторых, владение играет ключевую роль при приобретении вещных прав (например, находка, бесхозяйная вещь, приобретательная давность и др.).

В-третьих, владельческая защита как один из компонентов раздела Гражданского кодекса о владении позволяет осуществить защиту любого фактического состояния принадлежности вещей независимо от наличия или отсутствия соответствующего права на вещь.

Причем эта защита будет иметь значение и для обладателей вещных прав, так как в большинстве случаев именно управомоченное лицо является фактическим владельцем вещи. Все это в совокупности со способами защиты вещных прав позволит создать и поддерживать систему закрепленности вещей за субъектами гражданского оборота.

Еще одним компонентом теоретической модели должны стать нормы об объектах вещных прав. Правила об объектах вещных прав, по нашему мнению, должны быть расположены в разделе, содержащем нормативные положения относительно вещного права, и касаться только объектов материального мира.

По нашему мнению, точная проработка понятия элементарной модели права собственности, раскрытие ее отдельных компонентов в совокупности являются необходимыми предпосылками законодательного совершенствования правового механизма регулирования отношений собственности, формирования единой юридической практики, что в конечном итоге должно способствовать созданию строгой системы закрепленности вещей за участниками гражданского оборота.

Автор статьи: С.В. СКРЯБИН



Янв
04

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ КОДИФИКАЦИИ РОССИЙСКОГО АДМИНИСТРАТИВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ КОДИФИКАЦИИ РОССИЙСКОГО АДМИНИСТРАТИВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

В настоящее время в российской юридической науке обозначился комплекс проблем, связанных с проведением кодификации административного законодательства.

Первоочередной проблемой, которая возникает в ходе проведения кодификации, является приведение системы источников административного права в соответствие с Конституцией РФ 1993 г., конституциями и уставами субъектов Российской Федерации, потому что именно Конституция РФ, ее основные нормы и принципы должны лежать в основе любой системы законодательства.

Принятие Конституции РФ 1993 г. повлекло за собой отмену советского административного законодательства и создание основы для издания новых нормативно-правовых актов. Конституция РФ 1993 г. кардинально отличается от прежней Конституции РСФСР 1978 г., так как закрепляет новую систему общественных отношений, новый экономический и политический строй. Система источников административного права должна учитывать новые позиции Конституции РФ. Поэтому необходимо привести действующие нормы административного права в полное соответствие с Конституцией РФ.

Естественное право в определенной мере было воспринято разработчиками конституционного проекта и является частью правового сознания. В конституционных нормах отражены некоторые исходные начала естественного права: положения о том, что человек, его права и свободы являются высшей ценностью (ст. 2), основные права и свободы неотчуждаемы и принадлежат каждому от рождения (ч. 2 ст. 17), об охране государством достоинства личности (ч. 1 ст. 21), о праве на жизнь (п. 1 ст. 20), на частную собственность и ее наследование (ст. 35). Они должны определять смысл, содержание и применение законов, деятельность ветвей власти, местного самоуправления.

Но регулирование статуса личности, ее прав и обязанностей рассредоточено по различным разделам законодательного массива, по различным отраслям, подотраслям и институтам, вплоть до финансового, земельного, экологического права и т.д. Поэтому в целях воплощения принципа демократизма было бы целесообразно всю группу норм, регулирующих административно-правовой статус граждан, выделить в самостоятельный раздел и издать единый кодифицированный акт, посвященный данной тематике. В оценке А.И. Бобылева парадоксально следующее: более трети статей Конституции РФ посвящено обеспечению прав и свобод человека и гражданина, но в научной среде нет «четкой позиции… о формировании такой отрасли права, как «права человека».

Таким образом, принятие Конституции РФ создало основу для издания новых административно-правовых актов и приведения в соответствие с ней существующих.

Поскольку нормы законов часто нарушаются и игнорируются, значимой остается проблема соотношения закона, подзаконного акта и административного усмотрения. Возникают коллизии и между нормативно-правовыми актами федеральных и региональных органов законодательной и исполнительной власти, иногда подзаконными актами регулируются отношения, подлежащие регулированию законами.

В настоящее время в условиях интенсивного нормотворчества такие противоречия между отдельными актами возникают неизбежно, а их преодоление — важная задача законодательной и судебной практики. Противоречия между законами и иными нормативными правовыми актами, если они не устраняются, накапливаются, становятся привычными. Это благодатная почва для произвола властей, нарушения прав и свобод граждан, ущемления хозяйственных и социальных интересов предприятий.

В конечном итоге все это ведет к хаосу. Наблюдаемая в настоящее время несогласованность и противоречивость законов и подзаконных нормативных актов может дискредитировать демократические идеи правового государства. Особенно острый характер приобрела проблема внутренних противоречий в законодательстве.

Противоречия существуют не только между отдельными отраслями законодательства, развивавшимися в последние годы разными темпами, но и между законами, принятыми в рамках регулирования одной сферы общественных отношений, и даже между нормами внутри одного закона.

Поэтому создание стройной, логически увязанной системы законодательства является необходимым звеном достижения стабильности и порядка в обществе.

Конституция РФ недостаточно четко конкретизирует круг общественных отношений, регулирование которых должно осуществляться федеральными законами и законами субъектов РФ. При отсутствии регламентации открывается возможность для административного усмотрения в деятельности органов представительной и исполнительной ветвей власти.

Поэтому сферы правотворчества как федеральных органов законодательной и исполнительной власти, так и законодательных и исполнительных органов субъектов РФ тоже необходимо четко разграничить, обеспечив тем самым верховенство закона.

Поэтому острой проблемой остается соотношение закона и подзаконных актов. Необходимо установление контроля за соблюдением законов всеми органами исполнительной власти, за принятием решений в рамках законно установленной компетенции органов, за обеспечением отмены и изменения управленческих актов в соответствии с вновь принятым законом.

В такой ситуации актуально звучит вопрос о гласности нормативных актов федеральных органов исполнительной власти и соответствующих органов субъектов РФ.

В связи с нарастанием административно-правового массива в субъектах Федерации остро стоит вопрос о его учете, хранении, режиме использования.

Таким образом, неполнота законодательной регламентации круга общественных отношений, регулирование которых должно осуществляться федеральными законами и, соответственно, законами субъектов Федерации, порождает неконтролируемый процесс ведомственного и местного нормопроизводства, что резко снижает качество правового регулирования.

В целях соблюдения принципа законности и дальнейшего совершенствования системы источников административного права, повышения в ней роли закона как главного средства государственного регулирования общественных отношений необходимо в нормативном порядке в каждом случае при издании конкретного акта (закона) устанавливать, какие органы, какие правовые акты и по каким вопросам могут принимать детализирующие закон подзаконные акты.

Одной из важнейших задач кодификации источников административного права является решение проблемы соотношения кодификации материальных и процессуальных норм административного права.

Создание единого сводного акта (Административного кодекса), на наш взгляд, вызывает затруднение, нужно кодифицировать административное материальное право путем издания комплекса статутных и тематических законов на федеральном и региональном уровнях. В настоящее время возникла необходимость более широкого и эффективного использования правозащитных процедур, в том числе судебных.

Поэтому необходимо разработать и принять два Кодекса — Административно-процессуальный и Кодекс об административном судопроизводстве РФ. При этом следует доработать КоАП РФ, включив в него дополнительный вид государственно-правовой ответственности для должностных лиц и коллегиальных органов государственной власти и управления или издать Дисциплинарный кодекс.

К числу актуальных относится проблема разграничения федерального и регионального административного законодательства.

В соответствии со ст. 72 Конституции РФ (п. «к») административное и административно-процессуальное законодательство относится к совместному ведению Российской Федерации и образующих ее субъектов. Такое же положение содержится и в договорах между Российской Федерацией и ее субъектами.

Это означает, что в российском административном законодательстве выделяется два уровня — федеральное и региональное. По любому из вопросов совместного ведения в одинаковой степени стало возможным нормотворчество как федерального парламента и правительства, так и представительных органов субъектов Российской Федерации и их исполнительных органов.

Субъекты Российской Федерации, получив по Конституции страны широкие полномочия на собственное правовое регулирование, через принятие собственных законов начали процесс формирования собственной правовой системы, в том числе и в правовом регламентировании ответственности за административные правонарушения.

В настоящее время принцип законности соблюдается не всегда, некоторые правотворческие органы власти субъектов Федерации выходят за рамки своей компетенции, издают правовые акты по предметам ведения федерального центра.

В связи с этим возникает вопрос о соотношении федерального и регионального административного законодательства. Процесс децентрализации системы законодательства за счет нормотворчества субъектов Российской Федерации, которое, в свою очередь, должно строиться в соответствии с федеральным законодательством, позволяет не только реально поднять статус субъекта Российской Федерации, но и способствует более тонкой привязке федеральной правовой системы к местным условиям, обеспечивает удовлетворение региональных правовых интересов и потребностей.

До сих пор не получила законодательного оформления системная связь различных актов по уровням в соответствии с федеративным устройством государства, что объясняется противоречивым толкованием предметов ведения Российской Федерации и образующих ее субъектов.

В настоящее время активно обсуждаются вопросы, связанные с необходимостью внесения изменений и дополнений в Конституцию РФ, касающиеся разграничения федерального и регионального административного законодательства, распределения масштабов регулятивного воздействия и структурированности соответствующего административно-правового нормативного материала. Принимая во внимание федеративный характер нашего государства, следует разработать основные принципы закрепления правотворческой компетенции федеральных и региональных органов власти и процедуру разрешения коллизий между нормативно-правовыми актами Федерации и ее субъектами.

Формирование законов субъектов Российской Федерации в области административного и административно-процессуального законодательства будет более четким, если на уровне Федерации будут приняты законодательные акты, конкретизирующие положения Конституции РФ. Исходя из принципа федерализма, предполагающего достижение диалектического единства интересов РФ и ее субъектов, необходимо разработать и принять Федеральный закон «О разграничении предметов ведения и полномочий между федеральными органами государственной власти и органами власти субъектов РФ».

Таким образом, проблемы, возникающие в сфере правотворчества Федерации и субъектов Федерации, непосредственно связаны с отсутствием федеральных законов, регламентирующих правовой статус субъекта Федерации, принципы и механизмы разграничения предметов ведения и полномочий, порядок согласования законопроектов по предметам совместного ведения с учетом опыта федеративного устройства РФ. Должна быть законодательно оформлена системная связь различных актов по уровням в соответствии с федеративным устройством государства.

В связи с передачей ряда функций, выполнявшихся ранее исполнительно-распорядительными органами государства, органам местного самоуправления возникает проблема соотношения государственного регулирования управленческих отношений и регулирования общественных отношений органами местного самоуправления на территории муниципального образования, т.е. соотношения административного и муниципального правотворчества.

В п. «н» ст. 72 Конституции РФ определены основы соотношения федерального и регионального законодательства в области местного самоуправления, где указывается, что к совместному ведению Российской Федерации и субъектов Российской Федерации относится «установление общих принципов организации системы органов государственной власти и местного самоуправления».

Местное самоуправление было выведено из сферы государственной власти (ст. 12), что привело к некоторым сложностям в реализации полномочий исполнительной и региональной властей относительно органов местного самоуправления, создало комплекс проблем, требующих решения как в нормативном, так и в организационном плане.

Статья 12 Конституции РФ гарантирует органам местного самоуправления самостоятельность в пределах своих полномочий, в том числе при осуществлении правотворчества. Статья 15 Конституции РФ устанавливает рамки муниципального правотворчества, которыми являются Конституция РФ и закон. Глава 8 Конституции РФ определяет компетенцию органов местного самоуправления.

Таким образом, местное самоуправление представляет собой специфическое подразделение единой публичной власти. Его органы должны действовать в русле политики, проводимой государством в различных сферах и отраслях экономического и социального развития. Но как показывает практика, правотворчество муниципалитетов строится без четких правовых ориентиров.

В связи с несогласованностью позиций вопросы идентификации муниципального права и его соотношения с федеральным и региональным административным правом требуют дальнейшего обсуждения. В первую очередь возникает вопрос о контроле за законностью актов муниципалитетов со стороны органов государственной власти.

Если ранее незаконные акты местных Советов могли быть отменены вышестоящими Советами, то с принятием Конституции РФ 1993 г. в целях гарантии самостоятельности местного самоуправления действует принцип, установленный федеральным законодательством: решения органов и должностных лиц местного самоуправления могут быть отменены органами и должностными лицами, их принявшими, либо признаны недействительными по решению суда.

Но существующий механизм судебного контроля оказался не в состоянии обеспечить в полной мере законность муниципального правотворчества. Часто рассмотрение дел судами длится годами.

Федеральный закон от 6 октября 1999 г. N 184-ФЗ «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации» в ст. 21 дал право высшему исполнительному органу государственной власти субъекта Федерации предлагать органу местного самоуправления, выборному или иному должностному лицу местного самоуправления привести в соответствие с законодательством изданные ими правовые акты в случае, если они противоречат Конституции РФ, федеральным законам и иным нормативным правовым актам Российской Федерации, конституции (уставу), законам и иным нормативным правовым актам субъекта Федерации, а также право обращаться по этому вопросу в суд.

Таким образом, на федеральном уровне было закреплено право высшего исполнительного органа субъекта Федерации на проведение проверки законности местного правотворчества.

В современной науке обсуждается необходимость внесения изменений и дополнений в Конституцию РФ и федеральное законодательство, касающихся включения системы местного самоуправления в систему органов государственной власти. Возможность отмены правовых актов местного самоуправления в настоящее время ограничена необходимостью осуществления судебных процедур для признания правовых актов, не подлежащих применению.

В целях оперативного устранения нарушений закона на муниципальном уровне можно предложить усилить административный контроль исполнительных органов государственной власти, закрепив в федеральном законодательстве возможность приостановления действий незаконных правовых актов органов и должностных лиц местного самоуправления до рассмотрения дела судом.

Что касается закрепления в законодательном порядке возможности отмены во внесудебном порядке органом государственной власти правового акта органа местного самоуправления, то предоставление субъектам Федерации такой возможности вызывает сомнения, так как большая часть нормативных правовых актов субъектов Федерации противоречит Конституции РФ и федеральным законам. Поэтому в первую очередь необходимо обеспечить правовую чистоту регионального законодательства, а затем претендовать на юридическую оценку корректности органов местного самоуправления.

Таким образом, в целях совершенствования системы государственного управления, оптимального разграничения полномочий между федеральными органами государственной власти, органами государственной власти субъектов РФ и органами местного самоуправления необходимо путем принятия соответствующего закона включить систему местного самоуправления в систему органов государственной власти и централизовать ряд законодательных полномочий в сфере организации местного самоуправления.

Другой не менее важной проблемой является проблема о системе кодификации административного законодательства.

Поскольку систематизация административного законодательства не может быть осуществлена путем подготовки и принятия единого Административного кодекса, возможна институциональная кодификация административно-правовых норм посредством принятия базовых федеральных законов, в том числе кодексов. Исходя из рассмотренных форм кодификации норм административного права и ныне действующей системы административного права, предлагается следующая система кодификации административного права. В связи с чем необходимо принятие следующих Законов.

По общей части административного права:

1) Федерального закона «Об общих началах организации и осуществления государственного управления в Российской Федерации»;
2) Федерального закона «Об органах и учреждениях исполнительной власти в Российской Федерации»;
3) Федерального закона «Об актах государственного управления в Российской Федерации»;
4) Федерального закона «О юридическом статусе граждан Российской Федерации»;
5) Федерального закона «Об административном надзоре в Российской Федерации»;
6) Дисциплинарного кодекса Российской Федерации;
7) Административно-процессуального кодекса Российской Федерации;
8 Федерального закона «Об административном судопроизводстве»;
9) Федерального закона «О разграничении предметов ведения между федеральными органами государственной власти и органами власти субъектов Российской Федерации»;
10) Федерального закона «О нормативных правовых актах органов государственной власти субъектов Российской Федерации»;
11) Федерального закона «О местном самоуправлении»;
12) Федерального закона «О порядке принятия межведомственных договоров и соглашений».

По особенной части административного права:

1) Федерального закона «Об основах управления государственным имуществом»;
2) Федерального закона «Об основах управления транспортным комплексом Российской Федерации»;
3) базовых Федеральных законов об основах государственного управления в сфере культуры, науки, образования, социальной защиты населения.

Таковы, на наш взгляд, основные положения, касающиеся проблемы кодификации административного права России. Разумеется, нами затронут неисчерпывающий комплекс задач в этом отношении. Часть этих проблем осталась нами не рассмотренной. В итоге можно подчеркнуть, что в процессе непосредственной кодификации и обновления административного законодательства появятся новые проблемы, которые потребуют своего исследования и разрешения.

Автор статьи: О.Н. ОРДИНА



Янв
04

К ВОПРОСУ О РОЛИ ПРАВОВЫХ ПОЗИЦИЙ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РФ ДЛЯ ЗАЩИТЫ УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ИНСТИТУТА ТАЙНЫ

К ВОПРОСУ О РОЛИ ПРАВОВЫХ ПОЗИЦИЙ КОНСТИТУЦИОННОГО СУДА РФ ДЛЯ ЗАЩИТЫ УГОЛОВНО-ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ИНСТИТУТА ТАЙНЫ

Автор опубликованной ниже статьи — кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного процесса и криминалистики, руководитель юридической клиники судебно-следственного факультета Байкальского государственного университета экономики и права (г. Иркутск) И.Г. Смирнова детально рассматривает особую роль Конституционного Суда РФ в обеспечении реального механизма защиты института тайны в одной из наиболее репрессивных сфер государственной деятельности — области уголовного преследования.

В течение всего периода развития правовой мысли особое внимание и юристы, и философы уделяли вопросу организации государственной власти, принципам и законам ее распределения между государственными органами, значению права и закона в жизни государства и общества. Об этом писали Н. Макиавелли, Ш.Л. Монтескье, В.С. Соловьев и многие другие. Однако, учитывая особенности, присущие организации государственной власти в Российской Федерации в условиях реформируемого российского законодательства, данный вопрос по-прежнему не утратил своей актуальности.

В сфере уголовного судопроизводства полномочия судов по реализации системы сдержек и противовесов проявляются не только в деятельности судов общей юрисдикции. Со времени развития идеи разделения властей Ш.Л. Монтескье у судов появилась еще одна, ранее неизвестная функция: функция конституционного контроля.

Так, «предоставление судам права признавать недействительными и отменять нормы органов власти и управления кардинально меняет роль суда. Он перестал быть органом разрешения индивидуальных споров, его компетенция распространяется на нормотворчество… При этом авторитет суда в определенном смысле поднимается выше авторитета другого властного органа, поскольку суд может отменить решение этого органа, а тот не может отменить решение суда».

Именно этим, как совершенно обоснованно отмечают ученые, определяется особая роль Конституционного Суда РФ в обеспечении принципа разделения властей при решении дел о соответствии Конституции РФ, в частности, федеральных законов, что проявляется в особом месте Конституционного Суда РФ в законодательно закрепленной действующей судебной системе.

Определяя сущность Конституционного Суда РФ, В.Д. Зорькин подчеркивал, что это национальный судебный орган, осуществляющий защиту прав и свобод человека и гражданина посредством конституционного судопроизводства согласно общепризнанным принципам и нормам международного права и в соответствии с Конституцией РФ.

Статус, полномочия, порядок образования и деятельности Конституционного Суда РФ урегулированы Федеральным конституционным законом «О Конституционном Суде Российской Федерации». В соответствии со статьей 1 указанного Закона Конституционный Суд РФ является органом конституционного контроля, самостоятельно, независимо осуществляющим судебную власть посредством конституционного судопроизводства.

Для определения правовой природы и назначения Конституционного Суда РФ несомненное значение имеет выяснение целей его деятельности. Согласно статье 3 Закона о Конституционном Суде РФ к числу таковых отнесены:

— защита основ конституционного строя;
— защита основных прав человека и гражданина;
— обеспечение верховенства и прямого действия Конституции РФ на всей территории Российской Федерации.

Для достижения указанных целей Конституционному Суду РФ предоставлены урегулированные законом полномочия.

Вместе с тем, оценивая значение деятельности Конституционного Суда РФ в сфере уголовного судопроизводства, необходимо подчеркнуть следующее. Согласно пункту «о» ст. 71 Конституции РФ уголовно-процессуальное законодательство отнесено к исключительному ведению Российской Федерации, из чего следует, что по предметам ведения Российской Федерации принимаются федеральные конституционные и федеральные законы, имеющие прямое действие на территории страны (ч. 1 ст. 76 Конституции РФ).

Следовательно, по вопросам уголовно-процессуальной деятельности Конституционный Суд РФ может реализовывать следующие полномочия: разрешение дел о соответствии Конституции РФ федеральных законов; проверка конституционности закона, примененного или подлежащего применению в конкретном деле по жалобам на нарушение конституционных прав и свобод граждан и по запросам судов.

Как показывает анализ постановлений Конституционного Суда РФ, вынесенных по вопросам уголовного судопроизводства, в Суд поступали запросы со стороны судов общей юрисдикции, военных судов, Уполномоченного по правам человека в РФ, а также Президента РФ. Проверка конституционности закона, примененного или подлежащего применению в конкретном деле, также была инициирована гражданами. Представляется, что такая активность может быть обусловлена рядом обстоятельств.

Во-первых, это излишне репрессивный характер уголовно-процессуальной деятельности. Долгое время состязательное построение уголовного судопроизводства рассматривалось как препятствие в борьбе с преступностью. По мнению В.Н. Махова и М.А. Пешкова, попытки усовершенствовать уголовный процесс России, заимствуя для этого только демократические институты, защищающие права, следует признать односторонними.

Более 10 лет назад В.М. Савицкий отмечал: «Пороки УПК стали особенно очевидны, когда известные политические перемены дали возможность отбросить идеологические шоры и оценить реальное положение дел в правосудии с позиции незыблемых общечеловеческих ценностей и приоритетов… Должен быть создан новый закон, построенный на идеологии безусловного приоритета прав человека, учитывающий прежний положительный опыт и использующий с коррекцией на нашу действительность процессуальные институты зарубежных стран».

С момента принятия УПК РФ многие нормы нового кодифицированного уголовно-процессуального акта признаны по жалобам граждан и запросам компетентных органов не соответствующими Конституции РФ, несмотря на то что, по мысли разработчиков УПК РФ, «он, в отличие от уголовно-процессуальных кодексов советского периода, построен по идеологии верховенства права, безусловного приоритета… общечеловеческих ценностей».

Указанное несоответствие обусловлено, наряду с прочими обстоятельствами, объективным характером возникающих в сфере уголовного преследования конфликтов (возникающих по причине несовпадения интересов участников общественных отношений) и необходимостью их разрешения.

Конфликты интересов в уголовном процессе носят дифференцированный характер и могут получить дальнейшее развитие, если не предпринимать мер к их разрешению.
Социологи предлагают различные пути разрешения конфликтов. Среди них выделяют устранение причины конфликта, изменение установок его участников, замена одного субъекта другим, истощение ресурсов сторон, устранение одной стороны и др.

Специфика уголовно-процессуальных отношений, их развитие в строгом соответствии с положениями действующего законодательства детерминируют обусловленность способов разрешения конфликтов спецификой исторического развития общества, поэтому не все способы разрешения социальных конфликтов могут найти применение в уголовном судопроизводстве. В настоящее время законодатель использует следующие пути нивелирования конфликтов, предложенные социологами: обращение к третьей стороне, замена одного субъекта другим, компромисс интересов.

Обращение в Конституционный Суд РФ является одним из наиболее действенных способов разрешения конфликта, в котором Суд выступает третьей стороной.

Особое место Конституционного Суда РФ как независимой третьей стороны, разрешающей конфликт, обусловило неоценимую роль, которую он играет для защиты прав и свобод личности в уголовном судопроизводстве. Указанное в полной мере применимо в свете безусловной ценности института тайны в уголовном судопроизводстве.

«Разделение публичного и частного (приватного) — это разделение не столько между двумя жестко ограниченными областями реальности, сколько между двумя тенденциями, реализующимися, по сути дела, во всех сферах общественного бытия, но в различной степени… Именно от решения общей проблемы — соотношения частных и публичных начал в уголовном процессе зависит решение проблемы определения пределов вмешательства правоохранительных органов и суда в охраняемые законом тайны».

Согласно подсчетам, проведенным С. Карчевским, в российском законодательстве в настоящее время упоминается более 30 видов тайн, которые выступают в виде прямых ограничений при реализации прав и свобод. С учетом подзаконных нормативных правовых актов в указанном перечне может быть до 40 видов тайн. Однако уголовная ответственность может наступить только в 12 случаях, а административная — только в одном, что, по его мнению, указывает на декларативный характер законов.

По мнению И.В. Смольковой, в зависимости от оснований появления все существующие и имеющие правовое значение тайны можно классифицировать следующим образом:

1)государственная тайна;

2)конфиденциальная информация:

— личная;
— семейная;
— профессиональная;
— коммерческая;
— служебная.

Безусловно, все виды тайн имеют значение постольку, поскольку служат средством защиты тайны частной жизни гражданина. Особую значимость в связи с этим приобрели некоторые правовые позиции Конституционного Суда РФ.

Так, в Уголовно-процессуальном кодексе РФ самостоятельное законодательное закрепление получил такой принцип уголовно-процессуального права, как законность, согласно которому суд, прокурор, следователь, орган дознания и дознаватель не вправе применять федеральный закон, противоречащий Уголовно-процессуальному кодексу РФ. Подчеркивая особую значимость данного вопроса, в части 1 ст. 1 УПК РФ законодатель закрепил правило, в соответствии с которым порядок уголовного судопроизводства на территории Российской Федерации устанавливается Уголовно-процессуальным кодексом РФ, основанным на Конституции РФ.

Комментируя указанную норму, В.П. Божьев подчеркнул, что основной массив уголовно-процессуальных компонентов решается Уголовно-процессуальным кодексом РФ, который является единственным уголовно-процессуальным законом страны. Однако к регулированию уголовно-процессуальных отношений относятся некоторые правовые нормы, содержащиеся в других федеральных законах. В таких случаях основание и исходные положения к решению важнейших для судопроизводства вопросов содержатся в специальных законах, нормы которых не должны противоречить УПК РФ. Если же такое противоречие имеет место, то оно решается в пользу Кодекса. Более того, нормы законов, направленных на обеспечение действия процессуальных норм, должны быть сформированы с учетом требований Уголовно-процессуального кодекса РФ или приведены в соответствие с ними.

Вместе с тем установление столь жесткого приоритета норм Уголовно-процессуального кодекса РФ над нормами, закрепленными в иных законодательных актах, приводит к формированию негативной правоприменительной практики. Так, в связи с расследуемым прокуратурой Западного административного округа г. Москвы уголовным делом 29 декабря 2004 г. в порядке, установленном статьей 182 УПК РФ, на основании постановления следователя, предполагавшего, что в помещении адвокатского бюро «Адвокатская фирма «Юстина» изготовляются и хранятся поддельные документы, был произведен обыск на рабочих местах адвокатов, а также изъят ряд документов по правилам, установленным статьей 182 УПК РФ, т.е. на основании только постановления следователя без получения соответствующего решения суда.

Вместе с тем иной порядок установлен пунктом 3 ст. 8 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации»: обыск в служебном помещении, используемом для адвокатской деятельности, может быть произведен только на основании судебного решения. Конституционность вышеуказанных норм УПК РФ явилась предметом рассмотрения в Конституционном Суде РФ, который принял в этой связи «уникальное решение».

Подчеркнув, что положения Уголовно-процессуального кодекса РФ в единстве с требованиями Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» не предполагают возможность производства обыска в служебном помещении адвоката или иного адвокатского образования без судебного решения, Конституционный Суд РФ дал следующую оценку статье 7 УПК РФ. Федеральный законодатель, кодифицируя нормы, регулирующие производство по уголовным делам, вправе — в целях реализации конституционных принципов правового государства, равенства и единого режима законности, обеспечения государственной защиты прав и свобод человека и гражданина в сфере уголовной юстиции — установить приоритет Уголовно-процессуального кодекса РФ перед иными федеральными законами в регулировании уголовно-процессуальных отношений.

В случае коллизии законов приоритет Уголовно-процессуального кодекса РФ действует лишь при условии, что речь идет о правовом регулировании уголовно-процессуальных отношений, поскольку уголовное судопроизводство представляет собой самостоятельную сферу правового регулирования, а юридической формой уголовно-процессуальных отношений является уголовно-процессуальное законодательство как отдельная отрасль в системе законодательства Российской Федерации, и установление новых норм, регулирующих уголовно-процессуальные отношения, по общему правилу должно быть согласовано с Уголовно-процессуальным кодексом РФ. Из этого следует, что приоритет Уголовно-процессуального кодекса РФ перед другими федеральными законами не является безусловным: он может быть ограничен как установленной Конституцией РФ иерархией федеральных конституционных законов и обычных федеральных законов, так и правилами о том, что в случае коллизии между различными законами равной юридической силы приоритетными признаются последующий закон и закон, который специально предназначен для регулирования соответствующих отношений.

О безусловном приоритете норм уголовно-процессуального законодательства не может идти речь и в случаях, когда в иных (помимо Уголовно-процессуального кодекса РФ, закрепляющего общие правила уголовного судопроизводства) законодательных актах устанавливаются дополнительные гарантии прав и законных интересов отдельных категорий лиц, обусловленные в том числе их особым правовым статусом.

Аналогичное решение было принято Конституционным Судом позднее по жалобе ООО «Аудиторская фирма АристаЛюКС», чей сервер, который содержал сведения об операциях аудируемых фирмой лиц, был изъят в ходе проведения выемки в рамках расследования уголовного дела, возбужденного по факту преднамеренного банкротства государственного унитарного предприятия «Главное агентство воздушных сообщений гражданской авиации».

В то время как пункт 4 ст. 8 Федерального закона от 7 августа 2001 г. N 119-ФЗ «Об аудиторской деятельности» закрепляет, что предоставление документов, содержащих сведения об операциях аудируемых лиц или лиц, с которыми аудиторской фирмой или индивидуальным аудитором заключен договор оказания сопутствующих аудиту услуг, уполномоченным лицам или органам государственной власти допускается исключительно по решению суда.

Конституционный Суд РФ, подтверждая свою ранее сформулированную по этому вопросу позицию, отметил, что необходимо учитывать особенности предмета правового регулирования конкретных законодательных актов при разрешении возникающих при их применении коллизий с другими законами, в частности приоритет норм, гарантирующих конституционные права и свободы.

Опираясь на конституционные положения, законодатель, принимая Уголовно-процессуальный кодекс РФ, ввел дополнительные гарантии, обеспечивающие соблюдение и защиту права граждан на неприкосновенность жилища: осмотр жилища производится только с согласия проживающих в нем лиц или на основании судебного решения (за исключением случаев, не терпящих отлагательства); обыск и выемка в жилище могут осуществляться на основании судебного решения за исключением случаев, не терпящих отлагательства (ст. 12 УПК РФ).

Однако и новые нормы Уголовно-процессуального кодекса РФ, закрепляющие порядок производства данных следственных действий, явились предметом оценки в Конституционном Суде РФ. Они были оспорены ОАО «Универсальный коммерческий банк «Эра» (г. Москва). Как следует из представленных заявителем материалов, судья отказал следователю в рассмотрении ходатайства о производстве в рамках расследования по уголовному делу обыска в коммерческом банке «Эра», ссылаясь на то, что разрешение на производство обыска суд может давать лишь в случае, если он проводится в жилище; необходимые же для производства выемки в кредитном учреждении данные о конкретных физических лицах, чьи вклады и счета интересуют следствие, отсутствуют.

В помещении банка «Эра» на основании санкционированного прокурором постановления следователя работниками милиции в целях выявления лиц, причастных к совершению особо тяжкого преступления, был проведен обыск, в ходе которого были изъяты расходные кассовые документы и выписки из корреспондентских счетов, указывающие на физических лиц — клиентов этого банка. Заявитель утверждает, что работники милиции, проводившие обыск, без судебного решения получили доступ к охраняемой законом банковской тайне и относящейся к частной жизни физических лиц информации об их вкладах.

Отказав заявителю в принятии поступившей жалобы к рассмотрению, Конституционный Суд РФ выразил свою правовую позицию, подчеркнув следующее. Как уголовно-процессуальное законодательство, так и гражданское и банковское законодательство, конкретизирующее понятие «документы, содержащие информацию о вкладах и счетах граждан в банках», связывает необходимость получения судебного решения не с формой, а с содержанием соответствующих документов. Гражданское законодательство рассматривает в качестве информации о счетах и вкладах граждан сведения о наличии счета (вклада) в конкретной кредитной организации, владельце счета, произведенных операциях по счету.

Такие сведения содержатся в первичных документах (платежные поручения и т.п.), кассовых документах, различных ведомостях, выписках со счетов, причем в выписке из корреспондентского счета отражаются сведения в отношении всех клиентов банка за определенный период времени по всем операциям банка. Поскольку сведения о вкладах и счетах граждан в банках представляют собой информацию персонального характера, законодатель установил специальный правовой режим банковской тайны: в соответствии с пунктом 1 ст. 857 ГК РФ банки гарантируют тайну банковского счета и банковского вклада, операций по счету и сведений о клиенте.

Таким образом, выемка документов, содержащих информацию о вкладах и счетах в банках и иных кредитных организациях, которая осуществляется в рамках следственных действий, проводимых в ходе уголовного судопроизводства, допустима, если эта информация имеет непосредственное отношение к обстоятельствам конкретного уголовного дела; выемка документов не должна приводить к получению сводной информации о всех клиентах банка; вынося постановление о возбуждении перед судом ходатайства о производстве выемки или обыска с целью изъятия документов о вкладах и счетах в банке или иной кредитной организации, следователь не вправе запрашивать информацию о счетах и вкладах, если такая информация не связана с необходимостью установления обстоятельств, значимых для расследования по конкретному уголовному делу, а кредитные организации, в свою очередь, не обязаны в этих случаях передавать органам следствия соответствующую информацию.

Банковская тайна означает защиту банком в силу требования закона сведений, разглашение которых может нарушить права клиента. Будучи по своей природе и назначению публично-частным правовым институтом, она служит как обеспечению условий для эффективного функционирования банковской системы и гражданского оборота, основанного на свободе его участников, так и гарантированию основных прав граждан и защищаемых Конституцией РФ интересов физических и юридических лиц.

Отступления от банковской тайны могут допускаться только в той мере, в какой это необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц, обеспечения обороны страны и безопасности государства, и лишь на основе федерального закона, каковым, в частности, является Уголовно-процессуальный кодекс РФ, предусматривающий возможность выемки в ходе производства по уголовному делу предметов и документов, содержащих информацию о вкладах и счетах в банках и иных кредитных организациях.

Требование о производстве выемки предметов и документов, содержащих информацию о вкладах и счетах граждан в банках и иных кредитных организациях, только на основании судебного решения обусловлено не особенностями проводимого в этих целях одноименного следственного действия, а специфическим характером содержащейся в изымаемых предметах и документах информации.

Судебное решение в подобных случаях принимается вне зависимости от того, оформляется их изъятие как результат выемки, проводимой в порядке статьи 183 УПК РФ, или как результат какого-либо иного следственного действия (в том числе обыска), направленного на обнаружение и изъятие именно таких предметов и документов. Таким образом, принимая решение о необходимости получения согласия суда на производство следственного действия, следует в первую очередь учитывать особенности информации, подлежащей изъятию.

Тем самым Конституционный Суд РФ еще раз обратил внимание правоприменителей на то особо значимое обстоятельство, что право каждого на сохранение в тайне сведений о его банковских счетах и банковских вкладах и иных сведений, виды и объем которых устанавливаются законом, а равно соответствующая обязанность банков, кредитных учреждений, государства обеспечивать сохранность банковской тайны напрямую обусловлены конституционной гарантией неприкосновенности частной жизни, личной тайны и недопустимости распространения информации о частной жизни лица без его согласия.

Из конституционных гарантий неприкосновенности частной жизни, личной тайны и недопустимости распространения информации о частной жизни лица без его согласия вытекает как право каждого на сохранение в тайне сведений о его банковских счетах и банковских вкладах и иных сведений, виды и объем которых устанавливаются законом, так и соответствующая обязанность банков, иных кредитных организаций хранить банковскую тайну, а также обязанность государства обеспечивать это право в законодательстве и правоприменении.

Тем самым Конституция РФ определяет основы правового режима и законодательного регулирования банковской тайны как условия свободы экономической деятельности, вытекающей из природы рыночных отношений, и гарантии права граждан на свободное использование своего имущества для предпринимательской и иной не запрещенной законом экономической деятельности и, кроме того, как способа защиты сведений о частной жизни граждан, в том числе об их материальном положении, и защиты личной тайны.

В целях обеспечения сохранности частной жизни граждан Конституционный Суд РФ выразил свою правовую позицию по вопросу защиты тайны связи, которая выступает непосредственной гарантией неприкосновенности частной жизни гражданина.

В соответствии с пунктом 2 ст. 23 Конституции РФ каждый человек имеет право на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений. Ограничение этого права допустимо только на основании судебного решения.

Данное право гражданина обеспечивается также статьей 13 УПК РФ и ст. 63 Федерального закона от 7 июля 2003 г. N 126-ФЗ «О связи», определяющей, что на территории Российской Федерации гарантируется тайна переписки, телефонных переговоров, почтовых отправлений, телеграфных и иных сообщений, передаваемых по сетям электросвязи и сетям почтовой связи.

Однако наличие любого права предполагает наделение иных участников правоотношений корреспондирующими с такими правами обязанностями. Более того, фактическая реализация права (в том числе уголовно-процессуального) возможна только при условии определения механизма его реализации.

В свете затронутой проблемы особый интерес представляет Определение Конституционного Суда РФ от 2 октября 2003 г., в пункте 2 которого он разъяснил, что право каждого на тайну телефонных переговоров по своему конституционно-правовому смыслу предполагает комплекс действий по защите информации, получаемой по каналам телефонной связи, независимо от времени поступления, степени полноты и содержания сведений, фиксируемых на отдельных этапах ее осуществления.

В связи с этим В.А. Вайпан совершенно обоснованно подчеркивает, что обязанность оператора связи по соблюдению тайны связи наступает с момента, когда сообщение, почтовое отправление, почтовый денежный перевод и т.п. поступили в распоряжение оператора, независимо от формы их передачи. Это, по его мнению, означает, что оператор связи не может ссылаться на невозможность обеспечения тайны связи в случаях, когда форма почтовых отправлений носит открытый характер (в частности, неконвертированная открытка).

Еще более сложным для фактической реализации представляется право на тайну переписки лиц, содержащихся под стражей. Анализируя указанный вопрос, В.И. Руднев отмечал, что для лиц, изолированных от внешнего мира, весьма важной представляется реализация их права на общение с теми, кто находится на свободе. Такое общение может осуществляться путем ведения переписки, телефонных переговоров, получения телеграмм и т.п., что дает возможность подозреваемым, обвиняемым поддерживать необходимые связи.

Вместе с тем статья 20 Федерального закона от 15 июля 1995 г. N 103-ФЗ «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений» закрепляет, что переписка подозреваемых и обвиняемых осуществляется только через администрацию места содержания под стражей и подвергается цензуре. Причем для осуществления цензуры не требуется решения ни органа предварительного расследования, ни тем более суда.

Следовательно, действующее законодательство не предусматривает установление запрета на реализацию указанных прав лиц, содержащихся под стражей, по решению суда в нарушение конституционных предписаний, закрепленных в части 2 ст. 23 Конституции РФ и заключающихся в том, что каждый имеет право на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений и ограничение этого права допускается только на основании судебного решения.

Это также не соответствует правовым позициям Конституционного Суда РФ, изложенным в Определении от 2 октября 2003 г., где говорится: «Наделение суда полномочием осуществлять независимую оценку действий правоохранительных органов, связанных с ограничением конституционных прав граждан, создает дополнительные условия защиты этих прав».

На основании вышеизложенного можно сформулировать следующие выводы:

— Конституционный Суд РФ занимает особое место в действующей судебной системе, обусловленное действием системы сдержек и противовесов, а также объемом предоставленных законом полномочий и юридической силой решений самого Конституционного Суда;

— исходя из закрепленного в Конституции РФ безусловного характера прав и свобод личности как высшей ценности в государстве Конституционный Суд РФ выраженными правовыми позициями констатирует необходимость защиты института частной жизни гражданина и его законных интересов;

— анализ таких позиций позволяет утверждать, что механизмами защиты Конституционным Судом РФ тайны частной жизни стали институт защиты в уголовном судопроизводстве, а равно юридические основания производства отдельных процессуальных действий.

Автор статьи: И.Г. СМИРНОВА



Янв
04

ГАРМОНИЗАЦИЯ И УНИФИКАЦИЯ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА В ГЛОБАЛИЗУЮЩЕМСЯ МИРЕ

ГАРМОНИЗАЦИЯ И УНИФИКАЦИЯ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА В ГЛОБАЛИЗУЮЩЕМСЯ МИРЕ

Статья посвящена проблеме глобализации и унификации уголовного законодательства. Автором разработана теоретическая модель универсализации уголовного права в условиях глобализации.

Глобализация мира, закономерным проявлением которой выступает глобализация преступности и иных форм девиантности, с неизбежностью ставит вопрос о глобализации механизмов социального и в первую очередь уголовно-правового контроля над ними.

Уголовное право устанавливает некий минимальный стандарт поведения, требуемый для обеспечения безопасного, устойчивого и гармоничного развития общества. А поскольку эти минимальные стандарты безопасности в условиях универсализации криминальных угроз практически идентичны в разных странах, есть все основания полагать, что усилия международного сообщества в направлении согласования основных позиций уголовного законодательства могут и должны дать положительный результат.

Вместе с тем реальность такова, что глобализация уголовного права встречает на своем пути столь существенные трудности, что некоторыми специалистами сам факт ее существования ставится под сомнение.

Первым препятствием на пути глобализации уголовного права выступает проблема «примирения» государственного суверенитета с актуальными потребностями в наличии единых подходов к оценке общественно опасных деяний и связанной с этим глобальной уголовно-правовой юрисдикцией; упрощенно проблема соотношения международного и национального уголовного права и юрисдикции.

Реальное воплощение она получает при отказе некоторых государств от ратификации международных соглашений и непринятии юрисдикции международных судебных (и контролирующих) органов. Показательна в этом отношении позиция ведущего игрока на мировой арене — США.

Так, например, нежелание этого крупнейшего потребителя природных и энергетических ресурсов ратифицировать Киотский протокол, в рамках которого были сделаны определенные шаги в области защиты мирового климата, фактически перечеркивает возможности глобального экологического уголовного права в деле защиты окружающей среды; а отзыв подписи на соглашении об учреждении Международного уголовного суда, сопровождающийся широкомасштабной практикой заключения двусторонних договоров (почти с 60 странами) о невыдаче американских граждан этому органу для осуществления уголовного преследования, фактически сводит на нет усилия международного сообщества в направлении создания глобальной системы защиты прав человека от наиболее опасных преступлений против мира и безопасности человечества.

Такая позиция государства, уязвимая в моральном плане, вполне согласуется с его доктринальными и нормативными положениями о примате внутригосударственного права США над любыми международными договорами. Но в большей степени она продиктована соображениями политической целесообразности, особенно заметными при анализе взаимоотношений США с Международным уголовным судом.

Ведь не секрет, что США — единственное государство, которое в последние пятьдесят лет применяло вооруженные силы на всех континентах и вело многочисленные войны (в том числе под прикрытием гуманитарных целей). Оценивая возможные тенденции судебной практики Международного уголовного суда, США сознают, что могут стать главным подозреваемым, а следовательно, и главным политическим проигравшим Римского статута. Допустить такое не может ни один политик в Америке.

Становится очевидным, что защита некоторыми государствами своего уголовно-правового суверенитета от возможных притязаний со стороны международных юрисдикционных органов и международного права в условиях глобализации превращается в важное направление его внутренней и внешней политики, которое существенным образом тормозит объективно необходимые процессы универсализации уголовного права. Согласимся в этой связи с выводом Б. Шунеманна: если государство закрывает себя от необходимости им самим вызванного развития, то эту политику можно назвать «оборонительным империализмом в сфере защиты прав человека».

Обсуждение вопроса о принципиальной допустимости и границах открытости государственного суверенитета международно-правовому влиянию в рамках исключительно правовой теории представляется малополезным. Такая открытость и возможна, и необходима. Другое дело, что решение данного вопроса диктуется политическими установками государства, а потому должно происходить за столом политических переговоров; при этом очевидно, что их эффективность будет напрямую зависеть от степени вовлеченности государства в глобализационный процесс, выполняемой в нем роли, а также формирующейся модели глобального мира (однополярный, двухполюсный, многополярный).

Наряду с проблемой сохранения (размывания) государственного суверенитета в условиях правовой глобализации существует и еще одна, которой в уголовно-правовой науке уделяется сегодня явно недостаточное внимание. Как известно, глобализация сопровождается не только развитием общемировых институтов управления и права, но и активными процессами регионализации, в том числе в уголовно-правовой сфере. Региональное уголовное правотворчество и развитие в связи с этим региональной уголовной юрисдикции требует повышенного внимания.

Так, сегодня можно уверенно говорить о формировании европейского уголовного права, весьма бурно развивается уголовное право на постсоветском пространстве, в странах Содружества Независимых Государств и т.д. Интенсивное развитие регионального нормотворчества, стимулируемое созданием региональных государственных союзов, зачастую рассматривающихся в качестве альтернативы процессам глобализации, ставит на повестку дня два актуальных вопроса.

Первый — о соотношении глобального (собственно международного) и регионального права. Для России эта проблема наиболее заметна при обсуждении вопроса о соотношении международного и европейского права.

В кругу юристов она не получила однозначного решения. В частности, ряд специалистов, ссылаясь на самостоятельный характер европейского права, ставят под сомнение примат международного публичного права над региональными соглашениями. Полагаем все же, что для подобного вывода нет достаточных теоретических оснований.

Во-первых, представляется, что между региональными и глобальными правовыми соглашениями не может быть принципиальных различий, как в силу того, что и те и другие являются продуктом согласования воль различных государств, которые объективно не могут придерживаться различных позиций в зависимости от уровня (глобальный или региональный) согласования, так и в силу того, что согласно Уставу ООН (п. 1 ст. 52) региональные соглашения и их деятельность должны быть совместимы с целями и принципами ООН.

Во-вторых, стоит иметь в виду, что поляризованная фрагментация принципов и норм права может привести к непредсказуемым последствиям, расколу мира на различные регионы, не связанные между собой общим правом. В силу этого, на наш взгляд, предпочтительной является позиция тех международников, которые видят в региональном (европейском) праве подсистему международного права, которое подчинено его принципам и задачам, находится с ним в субординационных отношениях и развивает, дополняет некоторые его предписания с учетом региональных особенностей. Отсюда вывод: вопрос о соотношении национального права с региональным должен решаться, исходя из тех же правил, что и вопрос о соотношении права внутригосударственного и международного.

Второй вопрос, порождаемый развитием регионального правотворчества, связан с тем, что одно и то же государство может одновременно являться участником нескольких региональных соглашений. В этом случае не исключается вероятность несогласованности правовых норм и даже правового конфликта, связанного с противоречивым регулированием одних и тех же отношений в рамках различных региональных союзов. Укажем в качестве примера на отличающиеся подходы к определению понятия «терроризм» в Европейской конвенции о пресечении терроризма (27.01.1977) и в Шанхайской конвенции о борьбе с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом (15.06.2001). С одной стороны, Шанхайская конвенция содержит указание на более широкий, нежели Европейская конвенция, список международных договоров, в которых определяется преступность деяний, признаваемых этой конвенцией проявлением терроризма; но с другой стороны, в отличие от Европейской, Шанхайская конвенция устанавливает необходимость в качестве обязательного условия признания некоторых деяний терроризмом наличие особой цели действий преступников.

Конечно, механизм преодоления возможной конкуренции международно-правовых обязательств государств установлен самими рассматриваемыми документами. Однако сам факт несогласованности правовых положений двух региональных международных актов имеет место. Еще один пример: Россия одновременно является участницей Европейских конвенций «О выдаче» 1957 года и «О взаимной правовой помощи по уголовным делам» 1959 года, а также Минской конвенции о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам 1993 года, заключенной в рамках СНГ. Положения этих Конвенций не в полной мере согласованы, в связи с чем неизбежны проблемы, связанные с их применением в отношениях со странами СНГ, подписавшими европейские документы.

В подобных ситуациях, как представляется, особое значение приобретают положения глобального международного права, которые устанавливают как общие рамки функционирования региональных соглашений и союзов, так и конкретные коллизионные правила, обсуждение которых уже выходит за рамки настоящей работы. Заметим лишь, что в отличие от проблемы соотношения международного и национального права, которая, как было показано, носит преимущественно политический характер, проблемы соотношения регионального и международного, а также различных региональных международных правовых норм вполне решаемы в сугубо правовом (нормативном) поле.

Изложенное было призвано показать, что правовое регулирование процессов противодействия преступности в глобализирующемся мире представлено многоуровневой (в идеале — иерархичной) системой, включающей в себя глобальное международное право, региональное международное право и внутригосударственное право. Такое явление вполне закономерно и оправданно.

Оно вызвано к жизни объективной потребностью в разработке и реализации единых стандартов безопасности и в то же время отражает взаимосвязанные, но во многом противоречивые процессы универсализации и регионализации мира, которые, в свою очередь, накладывают собственный отпечаток на систему глобального правового регулирования.

Эффективность столь сложной системы зависит не только от качества правовых предписаний и их адекватности задачам борьбы с преступностью, но и в значительной степени от сбалансированности, скоординированности, согласованности образующих эту систему элементов. Если учитывать это, принципиально важным становится решение проблемы гармонизации и унификации уголовного законодательства государств мира.

При всей очевидной значимости данной проблемы приходится констатировать, что она остается практически не замеченной отечественными специалистами. В российской юриспруденции образовался некоторый перекос — активно обсуждаются вопросы фактического состояния и перспектив развития отдельных видов преступлений международного характера, проблемы международного сотрудничества государств в сфере противодействия этим преступлениям, рассматриваются частные аспекты применения норм и принципов международного права в российском праве; однако лишь отдельные специалисты высказывают суждения о механизме и перспективах глобализации уголовного права. При этом существующие подходы отчетливо классифицируются на три группы, отражая соответственно тенденции универсализации, регионализации и локализации мира.

Первая группа юристов формирует такой научный прогноз, в соответствии с которым международное уголовное право в ближайшее время приобретет черты глобального регулятора уголовно-правовых отношений и приобретет кодифицированный источник общемировой юрисдикции.

Так, А.В. Наумов, констатируя существование в наступившем столетии определенной тенденции — сближения уголовного законодательства государств, представляющих основные правовые системы, и не без оснований полагая, что ее дальнейшее развитие будет способствовать как взаимному обогащению уголовного права различных систем, так и преодолению (в определенной мере) их односторонности, пишет: «Видимо, пора ставить вопрос о кодификации норм международного уголовного права, т.е. создании Международного уголовного кодекса с общей и особенной частями».

И если А.В. Наумов в большей части ограничивает предметную область глобализации уголовного права вопросами борьбы с преступлениями против мира и безопасности человечества, то, к примеру, Г.К. Мишин высказывает более радикальную точку зрения о необходимости формирования глобальной (универсальной) нормативно-правовой основы для разрешения конфликтных ситуаций, связанных с предупреждением и пресечением не только международного терроризма, но и многих других угроз глобальной безопасности.

Вторая группа специалистов при анализе вопросов глобализации уголовного права отдает предпочтение его регионализации. Так, Б.В. Волженкин, ссылаясь на существенные сложности, возникающие в связи с созданием глобальных нормативных актов (в частности, Кодекса ООН преступлений против мира и безопасности человечества), указывает, что более реальным направлением сближения правовых систем является кодификация или, во всяком случае, гармонизация уголовного законодательства на региональном уровне.

В этом же направлении рассуждает А.П. Спиридонов, который, рассматривая регионализацию не как промежуточный этап в развитии глобализации, а как альтернативу этому процессу, полагает, что ближайшие перспективы развития международного уголовного права и системы предупреждения преступлений будут связаны не с формированием глобального нормативного акта с общемировой юрисдикцией, а с формированием источников уголовного права и соответствующей превентивной системы регионального действия, под юрисдикцию которых подпадают союзы, объединения государств, создаваемые на основе общих экономических, политических, социокультурных интересов.

Наконец, третья группа исследователей при обсуждении проблемы глобализации уголовного права отдает явное предпочтение внутригосударственному праву. В частности, О.Н. Ведерникова, исходя из того, что представления о существовании единых международных стандартов прав человека — это «идеалистические благоглупости, не имеющие ничего общего с реальностью» и что движущей силой деятельности государств являются их национальные интересы, указывает на необходимость отстаивания жесткого приоритета государственных интересов над международным правом, для чего предлагает, в частности: имплементировать только те положения международного уголовного права, которые учитывают особенности правосознания российских граждан; упрочить суверенитет в уголовно-правовой сфере, в том числе путем соблюдения конституционных норм о невыдаче российских граждан; не допускать прямого действия норм международного уголовного права и вмешательства Международного уголовного суда в сферу юрисдикции национальных судебных органов и т.д.

Указанные подходы не только имеют право на существование, отражая научную и гражданскую позицию авторов, но и подкреплены весьма весомой аргументацией. Вместе с тем все рассуждения отечественных специалистов относительно глобализации уголовного права по большому счету сводятся к дискуссии о примате норм международного права над внутригосударственным правом. Очевидно, этого явно недостаточно для обсуждения проблемы формирования глобального уголовного права.

Каждый из представленных подходов в отдельности страдает некоторой односторонностью и не содержит комплексного решения проблемы универсализации уголовного права с учетом и уровней правового регулирования (глобальный, региональный, национальный), и его предметных областей (преступления против мира и безопасности человечества, транснациональные преступления, общеуголовные преступления).

Не претендуя на универсальность изложения, постараемся представить собственное видение проблемы. При этом мы отдаем себе отчет в том, что в современных условиях, когда правовая необходимость зачастую попирается политической целесообразностью, любая попытка создать механизм гармонизации и унификации уголовного права будет носить в значительной мере характер идеальной модели, образца, к которому можно или следует стремиться. И все же построение такой модели вполне оправданно уже в силу того, что она способна служить ориентиром политико-правового развития.

При разработке модели универсализации уголовно-правовых норм в условиях глобализации необходимо в первую очередь определить некоторые исходные положения или принципы. В качестве таковых, на наш взгляд, особенного внимания заслуживают следующие тезисы:

1) трехсоставная структура современной преступности (международная, транснациональная, внутригосударственная общеуголовная), коррелирующая с объектом посягательства, механизмом совершения и криминогенными факторами, требует дифференцированного подхода к решению вопросов ее уголовно-правового предупреждения;

2) универсализация (гармонизация и унификация) уголовного законодательства различных стран мира является объективной потребностью правового развития; уклонение от нее противоречит не только планетарным задачам борьбы с преступностью, но и национальным интересам отдельных государств;

3) ключевая проблема обеспечения баланса национальных и глобальных интересов (международной юрисдикции и государственного суверенитета) должна решаться, исходя из признания примата именно глобальных интересов как необходимого условия сохранения мира, стабильности и устойчивого развития;

4) универсализация и регионализация не являются взаимоисключающими или альтернативными процессами мирового развития, это параллельно развивающиеся, дополняющие друг друга тенденции, учет которых крайне важен при создании системы глобального уголовно-правового регулирования;

5) из существующих способов универсализации правового регулирования: рецепции, унификации, гармонизации — именно два последних в большей степени отвечают потребностям глобализации уголовного права, поскольку исключают «слепое» заимствование и обеспечивают совмещение универсальных норм с особенностями национальной правовой системы; применение рецепции допустимо лишь в строго ограниченных рамках;

6) полная унификация уголовно-правовых норм в различных странах мира объективно недостижима и не необходима; на межгосударственном уровне унификация — это больше стремление к единообразию, осознанная потребность в нем, чем результат и использование конкретных приемов; результат здесь выступает чаще как желаемый, что объясняется масштабностью и сложностью отношений, национально-правовой спецификой, различиями в системе и структуре права отдельных государств и т.д.

С учетом изложенного, общий механизм универсализации уголовного права может развиваться на трех уровнях и применительно к трем предметным областям уголовно-правового регулирования.

Очевидно, что степень и область сближения уголовно-правовых норм различных уровней будет различной в зависимости от того, о борьбе с какими преступлениями идет речь. Принимая во внимание наличие здесь существенных особенностей, представляется необходимым рассмотреть вопросы гармонизации и унификации уголовного законодательства дифференцированно к видам преступности.

Преступления против мира и безопасности человечества, представляющие серьезную опасность для всего мирового правопорядка, в самых худших своих проявлениях угрожающие основам существования земной цивилизации, требуют жесткого подхода к универсализации уголовно-правовых норм. Именно здесь, как представляется, на глобальном уровне необходимо создание единого нормативного акта (кодекса преступлений против мира и безопасности человечества) и универсального судебного органа.

Глобальные предписания должны быть воспроизведены национальным законодательством в объеме, не меньшем, чем это предусмотрено международным актом. Такой подход обеспечит отсутствие «серых зон» ответственности на планете и создаст надежный механизм уголовно-правовой защиты ключевых ценностей. Полагаем, что универсализация уголовного права в части борьбы с преступлениями против мира делает лишним региональный уровень правотворчества именно в силу отмеченного глобального характера исходящей от них угрозы.

Транснациональные преступления, в отличие от преступлений против мира и безопасности, не способны подорвать основы миропорядка, но они, с учетом механизма и способа их совершения, затрагивают интересы нескольких стран: страны-«поставщика», транзитной страны и страны-«потребителя». Криминологические исследования показывают, что применительно к отдельным видам транснациональных преступлений выделяются специфические регионы или группы стран, задействованные в их совершении.

Известно, в частности, что основной поток нелегального оружия поступает в Россию из Германии, Австрии, Чехии и Италии транзитом через страны Прибалтики и Польшу, а из России идет в зоны напряженности на Кавказе и в ту же Европу; в ситуации с наркобизнесом Россия стала страной транзита наркотиков природного происхождения из стран Центрально-Азиатского региона в Европу, а наркотиков синтетического происхождения — из Германии, Голландии, Польши в страны Азии и Японию; потоки краденых автомобилей идут в Россию из Германии через Белоруссию и Украину; торговля людьми в России осуществляется преимущественно в страны Западной и Восточной Европы, Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии и т.д.

С учетом сказанного представляется, что основное внимание в процессе универсализации уголовного права для борьбы с транснациональными преступлениями следует уделить региональному уровню правотворчества. Именно здесь можно в полной мере учесть специфику совершаемых преступлений и тем самым «разбить» транснациональные криминальные каналы. Основным средством универсализации уголовного права на региональном уровне может стать унификация законодательства, проявляющаяся в создании единых нормативных актов; выработке единой системы и структуры нормативных актов; расширении круга общих норм; обеспечении смысловой однозначности правовых предписаний и унификации правовой терминологии; разработке примерных нормативных актов и т.д.

При этом возможно два механизма унификации: неформальное заимствование (например, в ситуации, когда представители правотворческих и правоприменительных органов сотрудничают в подготовке нормативных актов или при разработке модельного законодательства) и правовые обязательства, для которых характерна выработка на наднациональном уровне международно-правовых документов, имеющих обязательный для стран-участниц характер. Опять же, региональное нормотворчество будет эффективным лишь в том случае, если его минимальные предписания будут реципированы или имплементированы в национальные правовые источники. Борьба с транснациональными преступлениями, по большому счету, не требует создания наднациональных судебных органов. Лица, их совершившие, попадают под юрисдикцию того или иного конкретного государства (с учетом принципов действия уголовного закона в пространстве и по кругу лиц), которое и осуществляет правосудие.

Гораздо важнее здесь решение вопросов международного (регионального) полицейского, пенитенциарного сотрудничества и надежный механизм экстрадиции. Что касается универсализации уголовно-правовых норм по борьбе с транснациональными преступлениями на глобальном уровне, то она также представляется весьма значимой. Здесь важна, возможно, не столько унификация, сколько гармонизация законодательства: установление единых принципов, подходов, общих институтов, рамочных требований, которые будут развиваться, наполняться конкретным содержанием на уровне регионального правотворчества.

Наконец, общеуголовные преступления, посягающие на традиционные объекты охраны. Как представляется, собственно уголовно-правовая основа борьбы с ними (в части норм, обеспечивающих криминализацию соответствующих деяний) вполне обеспечена локальным, внутригосударственным правом и многовековой опыт противодействия таким преступлениям со стороны каждого отдельного государства вполне доказывает его эффективность. Что же касается возможной универсализации уголовного права в целях борьбы с данными преступлениями, то она, полагаем, не исключена.

Однако основное направление универсализации должно состоять в гармонизации общих правовых предписаний: принципы ответственности, режим ответственности для различных демографических групп, статус правонарушителя и жертвы и т.д. Унификация уголовно-правовых норм, определяющих составы конкретных преступлений, здесь вряд ли целесообразна, поскольку при всем том, что к общеуголовным относятся преступления, обусловленные природой человека, каждое государство имеет свой уникальный опыт их правовой оценки и преследования.

В представленном механизме универсализации уголовного права учтены уровни и предметные области правового регулирования. Вместе с тем очевидно, что этого недостаточно.

В него следует внести дополнительные данные, чтобы обеспечить действенность и эффективность. Эти данные касаются двух проблем:

1) объема правового материала на каждом уровне и степени его обязательности для национального законодателя;
2) механизма применения международных (глобальных и региональных) норм на национальном уровне, включая механизм экстрадиции.

Полагаем, что общим правилом в решении первой проблемы должно стать следующее утверждение: чем выше уровень универсализации, тем меньшим должен быть объем правовой регламентации и тем обязательней должны быть соответствующие предписания для нижестоящих уровней. Иными словами, на глобальном уровне правового регулирования требуется создание небольшого количества уголовно-правовых норм, которые будут строго обязательны для региональных и национальных правотворческих органов; отступление от них следует рассматривать как серьезное нарушение международно-правовых обязательств, влекущее установленную в международном праве ответственность. На региональном уровне объем правотворчества может быть более широким, причем региональное право должно жестко следовать универсальным нормам и быть, в зависимости от ситуации, обязательным или желательным для национального законодателя.

Что касается применения международных норм и экстрадиции, то это, пожалуй, самый сложный участок механизма глобализации уголовного права, поскольку в значительной степени связан с посягательством на государственный суверенитет. Соответствующие правовые предписания либо уже есть, либо могут быть созданы.

Вся проблема — в их применении. Здесь можно только согласиться с выводом Ю.В. Голика, что для создания действенного механизма глобального уголовно-правового регулирования «всем государствам придется слегка поделиться своим суверенитетом»; «но, с другой стороны, никто из государств при наличии такой действующей системы не сможет самочинно присваивать себе функции верховного судьи и казнить и миловать по своему усмотрению, что мы в избытке наблюдаем сегодня на планете».

Важно отметить, что медленно, но верно на международном уровне корректируются представления о содержании и предназначении государственного суверенитета. К. Аннан, будучи Генеральным Секретарем ООН, в одном из своих выступлений подчеркивал: «Суверенитет предполагает ответственность, а не просто власть… Он никогда не предназначался для того, чтобы служить правительствам лицензией на попрание прав человека и человеческого достоинства». Мысль о том, что суверенитет государства и принцип невмешательства во внутренние дела ограничивается правами человека (как правами народа, так и правами отдельной личности), становится все более значимой в международном праве.

К. Аннан в том же выступлении прямо указал: «Принцип выражения международной озабоченности состоянием прав человека получил приоритет перед требованием о невмешательстве во внутренние дела». Представляется, что последовательная политика в этом направлении, сопровождаемая полным признанием очевидного факта, что преступность являет собой одну из самых существенных угроз правам человека, будет способствовать преодолению «правового империализма» и повышению эффективности механизма взаимодействия государств в деле предупреждения преступлений.

Изложенный взгляд на проблему глобализации уголовного права, на наш взгляд, способен в известном смысле «примирить» противоречивые тенденции универсализации, регионализации и локализации права. Он был призван доказать, что в современную эпоху — эпоху постмодерна — было бы большим упрощением найти один для всех случаев механизм сближения правовых систем.

Неотъемлемой характеристикой постмодерна является плюрализм, но только не соперничающих друг с другом универсальных концепций, а локальных методологий, применимых к определенного рода феноменам. Именно этот плюрализм, как отмечается в литературе, создает спектр современных правовых порядков: либеральный правовой порядок, основанный на субъективном опыте; плюралистический правовой порядок большинства государств, основанный на логике социальных и культурных автономий; «квазисетевой» правовой порядок, основанный на кооперативном регулировании и саморегулировании; которые лишь в своей совокупности отражают реалистический взгляд на современное право.

Разработанный механизм гармонизации и унификации уголовного законодательства в условиях глобализации, как уже отмечалось, является лишь теоретической моделью. Очевидно, что на практике универсализация уголовного права протекает намного сложнее и противоречивее, в первую очередь в силу политических разногласий между государствами и отсутствия ясного видения перспектив и результатов глобализации. Однако объективные трудности не снимают задачи разработки модельных механизмов универсализации права.

Автор статьи: Е.Н. РАХМАНОВА



Янв
04

ПОНЯТИЕ И ФОРМЫ СИСТЕМАТИЗАЦИИ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

ПОНЯТИЕ И ФОРМЫ СИСТЕМАТИЗАЦИИ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Под системой законодательства принято понимать совокупность нормативных правовых актов различной юридической силы, которые исходя из необходимости решения стоящих перед государством задач обладают согласованностью действий и внутренним единством.

Как справедливо отмечает А.В. Мелехин, вопрос о системе законодательства как совокупности нормативных правовых актов связан с классификацией и систематизацией правового материала в целях обеспечения его доступности и удобства пользования субъектами и права реализации.

Таким образом, систематизация законодательства — это упорядочение, приведение действующих нормативных правовых актов в единую, согласованную, целостную систему.

Для глубокого анализа понятия «система законодательства» необходимо рассмотреть прежде всего самостоятельное понятие «законодательство».

В теории права законодательство принято рассматривать в широком и узком смысле. В первом случае законодательство понимается как внешняя форма объективного права, включающая в себя совокупность всех видов нормативных правовых актов, действующих в государстве.

Во втором — понятие законодательства сужается лишь до нормативных правовых актов Федерального Собрания Российской Федерации.

Большинство специалистов придерживается точки зрения, согласно которой правовое регулирование общественных отношений нельзя разорвать на части и рассматривать только на федеральном или только на местном уровне.

Оно опирается на весь комплекс правовых норм сверху донизу. От самых общих (законы) до самых конкретных (ведомственных или локальных нормативных актов). Широкое понимание термина «законодательство» — это то, что гораздо более жизненно и что действительно работает на практику.

Федеральное законодательство включает в себя Конституцию Российской Федерации, нормативные правовые акты федеральных органов государственной власти и международные договоры, участниками которых является Россия.

Законодательство субъектов Российской Федерации включает в себя конституции (уставы) субъектов Российской Федерации и иные нормативные акты органов власти субъектов Российской Федерации, а также нормативные акты органов местного самоуправления.

Федеральное законодательство совместно с законодательством субъектов Российской Федерации составляют законодательство Российской Федерации.

Рассматривая понятие «законодательство», следует отметить, что зачастую учеными ведутся дискуссии о соотношение таких категорий, как «система права» и «система законодательства». В данной связи важно подчеркнуть, что специфика права выражается в том, что это особое, обладающее объективными свойствами социальное явление. Право рассматривается как более широкая категория по отношению к законодательству.

Система законодательства, как и система права, носит объективный характер. Ее содержание определяется не только материальными и социальными условиями жизни общества.

Одна из определяющих характеристик принадлежит характеристике сущности самого государства и задачам, которые оно решает на конкретном этапе исторического развития, а также роли мирового сообщества. Общая система законодательства выступает не только как результат, следствие систематизации, но и как органическое свойство законодательства.

Особенностью формирования законодательства Российской Федерации, позволившей ему достичь достаточно высокой степени системности, является то, что оно создается на базе ранее принятых концепций, отражающих роль и место России в мировом сообществе, а также собственный и международный опыт в этой сфере.

Нормы законодательства, с учетом системной взаимозависимости, отражают разные уровни внутрисистемных связей. Их юридическая сила характеризует внутреннюю соотносимость не только нормативных правовых актов, но и создаваемой при этом системы специальных субъектов реализации и объема их полномочий.

В основе системы законодательства лежит нормативный правовой акт, оформляющий решение полномочного органа государства. Юридическая сила нормативного акта определяется тем, в какую внешнюю форму он облечен — закона или какого-либо подзаконного акта. Система законодательных актов представляет собой иерархию по признаку внешней формы.

В основе этой системы лежит иерархически важный акт — конституция государства. Система законодательства постоянно развивается. Законодательство должно быть внутренне согласованным, логичным. Это достигается с помощью систематизации.

Системность законодательства специалистами рассматривается не только как один из основных факторов повышения его качества и результативности воздействия на регулирование общественных отношений, но и как показатель качества законотворческой работы Федерального Собрания Российской Федерации.

Изложенное еще раз подчеркивает правоту высказывания А.С. Пиголкина о том, что «Систематизация законодательства — это постоянная форма развития и упорядочения действующей правовой системы».

Основным элементом системы законодательства является отрасль законодательства — системная совокупность нормативных правовых актов, регулирующих сферу сходных общественных отношений.

Таким образом, определяющим признаком законодательства, отличающим его от других правовых категорий, является прежде всего тот факт, что законодательство создается только самим государством, выражая волю законодателя.

Анализ изложенного выше позволяет охарактеризовать систему законодательства как постоянную форму развития и упорядочения действующей правовой системы, целенаправленную деятельность субъектов по приведению источников права в единую, упорядоченную систему.

Как следует из всего вышеизложенного, систематизация законодательства представляет собой особую деятельность. Большинство теоретиков  выделяют четыре основные формы такой деятельности:

— сбор органами власти, предприятиями, организациями, учреждениями действующих нормативных актов, их обработка и размещение по определенной системе, хранение и учет;

— подготовка и издание различного рода собраний и сборников нормативных актов (инкорпорация законодательства). Это форма систематизации законодательства посредством объединения нормативных актов определенного уровня (журналы, сборники) без внесения изменений в их содержание (за исключением внесенных законодателем изменений и дополнений) в установленном порядке (хронологическом, алфавитном, системно-предметном).

Видами инкорпорации являются: официальная, официозная (полуофициальная) и неофициальная;

— разработка и принятие «скомпонованных» актов посредствам объединения норм разрозненных актов, регулирующих один предмет (консолидация законодательства). Данная форма систематизации законодательства выражается в объединении в единый документ блока законодательных актов, предназначенных регулировать определенный вид общественных отношений в логической последовательности без внесения изменений в их содержание;

— подготовка и принятие новых актов, состоящих из оправдавших себя ранее нормативных правовых актов, а также новых правовых актов (кодификация законодательства).

Кодификация представляется наиболее совершенной формой систематизации законодательства, выражающейся в подготовке обладающего системным характером нового комплексного (сводного) законодательного акта, предназначенного регулировать наиболее важные сферы общественных отношений на протяжении длительного времени.

Выделяют следующие виды кодификации: всеобщая кодификация, отраслевая кодификация и специальная (комплексная) кодификация.

Рассмотрим более подробно формы систематизации законодательства.

Учет нормативных актов. Важно подчеркнуть, что качество учета нормативных актов, степень его налаженности, эффективность сбора и хранения сведений о действующих нормативных актах, о внесении в них изменений и дополнений во многом определяют юридическую культуру правотворчества, эффективность правоприменительной деятельности и правового воспитания.

Основными принципами организации учета законодательства являются:

— полнота информационного обеспечения;

— достоверность информации;

— удобство пользования.

Учет нормативных актов осуществляется в следующих видах:

—  журнальный учет, представляющий собой фиксирование данных нормативных правовых актов в соответствующих журналах. Принципами такого учета являются: алфавитно-предметный, хронологический, системно-предметный. Хронологический принцип подразумевает регистрацию нормативных правовых актов по датам их принятия. При алфавитно-предметном учете нормативные правовые акты регистрируются по предметным рубрикам, располагаемым по алфавиту. Тематико-предметный учет осуществляется в зависимости от деления всего объема нормативных правовых актов на соответствующие отрасли, подотрасли и юридические институты;

— картотечный учет представляет собой создание картотек, расположенных по определенной системе;

— ведение контрольных текстов действующих нормативных актов, т.е. внесение в тексты официальных изданий нормативных правовых актов информации об утрате силы, изменении, дополнении таких актов или отдельных их частей со ссылкой на акты, послужившие правовым основанием для произведенных изменений;

— автоматизированный учет законодательства посредством применения компьютерной техники и информатики.

При этом важно подчеркнуть, что возможно одновременное использование различных форм учета законодательства.

Инкорпорация — форма систематизации, при которой нормативные акты определенного уровня объединяются в издаваемые для широкого пользования сборники, т.е. инкорпорация является постоянной деятельностью, направленной на поддержание законодательства в действующем («контрольном», «рабочем») состоянии.

Отличительной особенностью инкорпорации является то обстоятельство, что изменения в содержание помещаемых в сборники актов, как правило, не вносятся, таким образом, содержание правового регулирования, по существу, не меняется. Именно это свойство инкорпорации — сохранение неизменным содержания нормативного регулирования — отличает ее от кодификации и консолидации.

Классификация инкорпорации на отдельные виды осуществляется по различным основаниям.

  1.  В зависимости от юридической силы издаваемых сборников и собраний законодательства:

— официальная. Официальная инкорпорация осуществляется от имени и по поручению либо с санкции правотворческого органа (органов), который утверждает либо иным способом официально одобряет подготовленное Собрание (Свод). Такое Собрание (Свод) носит официальный характер.

Официальное Собрание законодательства имеет приоритет перед предшествующими официальными публикациями нормативных актов, поскольку оно включает в себя акты в их действующей редакции. Это означает, что в случае расхождения текста акта, опубликованного в Собрании (Своде) и иных, более ранних, официальных изданиях, аутентичной признается та его редакция, которая помещена в Собрании (Своде)

— официозная (полуофициальная). Официозная (полуофициальная) инкорпорация — это издание собраний и сборников законодательства по поручению правотворческого органа (органов) специально уполномоченными на то органами;

— неофициальная. Неофициальная инкорпорация осуществляется федеральными органами исполнительной власти, организациями, государственными либо частными издательствами, научными учреждениями, фирмами, отдельными лицами, т.е. теми субъектами, которые не имеют специальных, предоставляемых правотворческим органом полномочий издавать Собрание законодательства и осуществляют эту деятельность по собственной инициативе.

Необходимо помнить, что неофициальные сборники законодательства не являются официальным источником права, на них нельзя ссылаться в процессе правотворчества и применения права.

2. По характеру расположения материала:

— хронологическая. В хронологических собраниях нормативные акты располагаются последовательно по датам их издания. В хронологическом порядке издаются законы и подзаконные акты в специальных официальных изданиях;

— систематическая. В систематических собраниях нормативные акты располагаются по тематическим разделам в зависимости от их содержания, причем в каждом разделе акты располагаются опять же не в хронологическом порядке, а по предметному принципу, т.е. по отраслям права, их институтам, сферам государственной деятельности.

3. В зависимости от объема охватываемого нормативного материала:

— генеральная (полная) инкорпорация, когда в собрание включается или все законодательство страны, или все федеральное законодательство, все нормативные акты того или иного субъекта РФ и т.д.;

— частичная инкорпорация, когда составляются собрания и сборники нормативных актов по определенным вопросам, сфере государственной деятельности, определенной отрасли законодательства или правовому институту и другим признакам.

4. По методу обработки нормативных актов:

— простая, когда из актов в процессе их помещения в сборники исключаются ненормативные, а также формально отмененные положения, временные нормы, срок действия которых истек, подписи уполномоченных должностных лиц;

— сложная, когда наряду с указанными действиями из сборников исключаются также формально не отмененные, но фактически утратившие силу акты.

Консолидация — это форма систематизации, в процессе которой десятки нормативных актов по одному и тому же вопросу объединяются в один укрупненный акт. Такой акт утверждается правотворческим органом в качестве нового, самостоятельного источника права, а прежние разрозненные акты признаются утратившими силу.

Консолидация представляет собой своеобразный вид правотворчества, особенность которого заключается в том, что новый укрупненный акт не меняет содержания правового регулирования, не вносит изменений и новелл в действующее законодательство.

В процессе подготовки консолидированного акта все нормы прежних актов располагаются в определенной логической последовательности, разрабатывается общая структура будущего акта. Осуществляется определенная редакционная правка, чисто внешняя обработка предписаний с тем расчетом, чтобы все они излагались единым стилем, использовалась унифицированная терминология. Устраняются противоречия, повторения, неоправданные длинноты, исправляется устаревшая терминология, нормы близкого содержания объединяются в одну статью.

Кодификация законодательства — это форма коренной переработки действующих нормативных актов в определенной сфере отношений, способ качественного упорядочения законодательства. В процессе кодификации составитель стремится объединить и систематизировать оправдавшие себя действующие нормы, а также переработать их содержание, изложить нормативные предписания стройно и внутренне согласованно, обеспечить максимальную полноту регулирования соответствующей сферы отношений.

Кодификация направлена на то, чтобы критически переосмыслить действующие нормы, устранить противоречия и несогласованности между ними, ликвидировать повторения, устаревшие положения, пробелы, дублирование норм. Кодификация представляет собой особую форму правотворчества.

Основными видами кодификации в настоящее время являются:

— всеобщая кодификация — понимается принятие целой серии кодификационных актов по всем основным отраслям законодательства;

— отраслевая кодификация — охватывает законодательство той или иной отрасли;

— специальная (комплексная) кодификация — издание актов, регулирующих тот или иной правовой институт.

Кодификационные акты могут внешне выражаться в различных формах:

— основы законодательства — акт федерального законодательства, содержащий принципиальные, наиболее общие нормы по предмету совместного ведения Федерации и ее субъектов;

— кодекс — существенный по объему сводный акт, представляющий собой систематизированное изложение норм той или иной отрасли законодательства либо правового института, детально и конкретно регулирующий определенную сферу отношений и подлежащий непосредственному применению.

Важно подчеркнуть, что в правовой системе возможно существование и иных видов кодификационных актов: уставы, положения, правила и т.д.

Вместе с тем, к сожалению, как справедливо отмечает Н.П. Капустина, не все эти формы систематизации законодательства мы используем сегодня.

Автор статьи: И.И. МОЗЖЕНКО



Янв
04

РОССИЙСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ПО МЕЖДУНАРОДНОМУ ЧАСТНОМУ ПРАВУ: ПРОБЛЕМЫ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ

РОССИЙСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО ПО МЕЖДУНАРОДНОМУ ЧАСТНОМУ ПРАВУ

В настоящее время в большинстве государств законодательное регулирование в сфере МЧП осуществляется главным образом двумя путями — посредством межотраслевой и автономной кодификаций; автономная кодификация играет доминирующую роль. «Стремление государств иметь единый законодательный акт по вопросам МЧП является современной тенденцией в развитии этой отрасли».

Наблюдается и тенденция именовать кодификации МЧП кодексами — Кодекс международного частного права Туниса 1998 г., Кодекс международного частного права Бельгии 2004 г. Статус законодательных актов в данной сфере повышается.

В процессе систематизации МЧП российский законодатель выбрал способ межотраслевой кодификации: крупные «блоки» норм сосредоточены в особых разделах отраслевых нормативных актов (разд. VI ГК РФ; разд. VII СК РФ; разд. V АПК РФ; разд. V ГПК РФ; гл. XXVI КТМ РФ). Одновременно отдельные нормы, регулирующие отношения, связанные с иностранным правопорядком, содержатся и в других разделах этих законов (ст. 14 АПК).

Большое количество норм сферы МЧП закреплено в иных отраслевых нормативных актах и в специальных законах. Перечисляя наиболее важные с точки зрения МЧП акты внутреннего характера, действующие в России, М.М. Богуславский называет 23 федеральных закона (перечень открытый). В.П. Звеков отмечает, что законодательство РФ о МЧП состоит из федеральных законов, и приводит их «не являющийся исчерпывающим перечень» (46 федеральных законов).

В итоге «в России продолжает сохраняться положение, когда отношения, подпадающие под сферу действия международного частного права, подчиняются совокупности актов… отдельным правовым актам… тогда как подобного рода специфические отношения могут регламентироваться единым всеобъемлющим актом, который более или менее полно охватывает все основные «блоки» общественных отношений, обладающих однородностью по признаку «международности» в качестве отличительной их черты, как это происходит сегодня во многих государствах мира». Отечественное законодательство по МЧП отличает множественность разрозненных актов, что порождает их параллелизм, дублирование, бессистемность, во многих случаях — наличие противоречивых, несогласованных формулировок.

Ключевой характер в качестве источника российского международного частного права имеет разд. VI третьей части ГК РФ «Международное частное право». Несмотря на такое название, раздел содержит «лишь те нормы, которые относятся непосредственно к отношениям, регулируемым Гражданским кодексом, причем в основном только коллизионные нормы и нормы об их применении, а не материально-правовые нормы, входящие в состав международного частного права». За его рамками остаются семейные, трудовые отношения, отношения в области международного гражданского процесса, являющиеся предметом регулирования других кодексов и законов, поэтому само название раздела нельзя признать удачным.

Раздел VI части третьей ГК РФ включает 39 статей (ст. ст. 1186 — 1224). Внутренняя структура сформирована путем обособления трех групп норм: общих положений (ст. ст. 1186 — 1194); норм о праве, подлежащем применению при определении правового положения лиц (ст. ст. 1195 — 1204); норм о праве, подлежащем применению к имущественным и личным неимущественным отношениям (ст. ст. 1205 — 1224). В раздел включены нормы, ранее не имевшие законодательного закрепления: о квалификации юридических понятий при определении применимого права (ст. 1187); о применении права страны с множественностью правовых систем (ст. 1188); о коллизионной взаимности (ст. 1189); об обратной отсылке (ст. 1190). Можно согласиться, что «раздел VI ГК РФ служит этапной вехой в развитии российского МЧП», однако, увы, не представляется возможным утверждать, что «законодателю удалось найти баланс между гибкостью и определенностью регулирования не в ущерб его адекватности».

За пределами регулирования, установленного в разд. VI ГК РФ, осталось большое количество важных и сложных вопросов: множественность и самостоятельность коллизионных привязок, предварительный коллизионный вопрос, мобильный конфликт, применение публично-правовых норм иностранного законодательства. Особо хотелось бы отметить отсутствие юридического глоссария. В современных международно-правовых документах акцентируются проблемы юридической терминологии и раскрывающих ее смысл понятий. Отмечается, что для кодификации законодательства разработка правового глоссария имеет особое значение: «Еще первые юристы сформулировали правило: следует договориться о понятиях, прежде чем писать законы».

Статья 1 Закона о международном частном праве Украины «Определение терминов» устанавливает значение 11 терминов «для целей настоящего Закона»:

1) «частноправовые отношения»;
2) «иностранный элемент»;
3) «коллизионная норма»;
4) «выбор права»;
5) «автономия воли»;
6) «правовая квалификация»;
7) обратная отсылка»;
8 отсылка к праву третьего государства;
9) «обход закона»;
10) «признание решения иностранного суда»;
11) «международный договор Украины».

Глоссарий небогатый; многие определения представляются весьма спорными; большинство наиболее сложных понятий МЧП в перечне отсутствует. Однако в разд. VI ГК РФ нет даже подобия попытки решить проблемы юридической терминологии. В этом отношении пример Украины мог бы оказаться полезным для российских законодательных органов.

Далеко не полный перечень недостатков и пробелов, которые можно обнаружить в разд. VI ГК РФ «Международное частное право», наглядно демонстрирует специфику российского законодательного регулирования. К сожалению, складывается впечатление, что неопределенность и неясность формулировок, наличие отсылочных и бланкетных коллизионных норм, постоянная необходимость применения аналогии права и закона, практическая невозможность применения нормативных предписаний без толкования и разъяснения судебных пленумов в принципе являются характерными, отличительными чертами отечественного законодательства.

В работе над проектом разд. VI ГК РФ принимали участие крупнейшие российские специалисты по международному частному праву: М.М. Богуславский, А.Н. Жильцов, В.П. Звеков, И.С. Зыкин, А.С. Комаров, А.Л. Маковский, Н.И. Марышева, М.Г. Розенберг. Ни один юрист в России, имеющий хотя бы самое приблизительное представление о МЧП, никогда не поверит, что пороки законодательного регулирования могут иметь место по вине или недосмотру таких авторитетных и серьезных ученых. Волей-неволей напрашивается единственный вывод: отечественный законодатель в очередной раз не посчитал для себя необходимым прислушаться к мнению доктрины.

Статья 1186 разд. VI ГК РФ перечисляет три источника МЧП: международный договор, национальное законодательство, обычай. В ст. 1191 ГК РФ закреплено, что «при применении иностранного права суд устанавливает содержание его норм в соответствии с их официальным толкованием, практикой применения и доктриной в соответствующем иностранном государстве». Таким образом, иностранная доктрина расценивается российским законодателем как источник права соответствующего государства, а вот отечественная доктрина не рассматривается даже в качестве вспомогательного источника МЧП России. Игнорирование отечественной законодательной практикой научных разработок отмечается большинством российских исследователей. Хотелось бы знать, чем именно отечественная наука так не угодила нашему законодателю и чем вызвана такая низкая оценка работ российских ученых?

И советская, и российская правоприменительная практика демонстрирует обращение к доктрине для обоснования решения. Хрестоматийный пример: рассмотрение иска английской фирмы «Ромулус Филмс Лтд» к В/О «Совэкспортфильм» Внешнеторговой арбитражной комиссией при Торгово-промышленной палате СССР. В мотивировочной части решения фигурировали ссылки на учебный курс «Международное частное право» под редакцией Л.А. Лунца, работы Дж. Фальконбриджа и А. Баттифоля.

В юридических кругах широко известен факт, что в течение практически всех 90-х годов XX в. (почти 10 лет) при разрешении частноправовых споров, связанных с иностранным правопорядком, подавляющее большинство российских судей и арбитров постоянно пользовались учебником М.М. Богуславского «Международное частное право» как настольной книгой, практическим пособием, «руководством к действию» (хотя в мотивировочной части судебных решений ссылка на этот источник почему-то отсутствует).

Юридическая наука (сравнительное правоведение, сравнительный и системный анализ) сыграла основополагающую роль в становлении и развитии МЧП; разработки ученых отражены в современных национальных кодификациях международного частного права. В международно-правовых документах отмечается, что «важным источником… права должны стать комментарии авторитетных ученых-юристов». Высококвалифицированное доктринальное толкование норм гражданского права и судопроизводства широко использовалось в официальных комментариях Устава гражданского судопроизводства России 1864 г.

До сих пор не утратили актуальность и практическую ценность определения смысла норм УГС, предложенные К.И. Малышевым, А.Х. Гольмстеном, Е.В. Васьковским, И.Е. Энгельманом, Е.Ф. Нефедьевым, А.О. Гордоном, В.Л. Исаченко, К.П. Победоносцевым, Т.М. Яблочковым и другими известными правоведами. Эти «российские пандекты оказывали существенную помощь в работе судов, обогащали науку, популяризировали юридическую литературу, совершенствовали процесс законотворчества и правоприменительную деятельность судов, образовывали людей. Тот факт, что вскоре после введения в действие Устав стал издаваться вместе с включенными в него текстами официального и доктринального толкования всех его 2300 статей, красноречиво говорит о чрезвычайной ценности для отправления правосудия этой юридической материи».

Со времен римского права во многих государствах комментарии известных юристов оказывают неоценимое содействие отправлению законного и справедливого правосудия, укрепляя «авторитет судей и общественное к ним доверие». Законодательство некоторых государств включает доктрину в перечень источников МЧП: «Право, применимое для регулирования отношений, связанных с иностранными правовыми системами, определяется в соответствии с международными договорами… согласно нормам настоящей Книги… Дополнительно являются применимыми принципы и критерии, провозглашенные доктриной международного частного права» (ст. 2047 ГК Перу). Российским властям следовало бы обратить внимание на это законодательное решение маленького, отнюдь не самого богатого латиноамериканского государства.

В настоящее время нормы российского МЧП кодифицированы в отраслевых либо в комплексных правовых актах, число которых постоянно растет. «Последнее приводит к тому, что существует несколько групп коллизионных норм равно как и норм прямого действия, регламентирующих международные невластные отношения. При этом основополагающие вопросы международного частного права в этих нормах могут решаться по-разному».

Метод межотраслевой кодификации привел к многократному дублированию норм, «разрешающих общепонятийные положения международного частного права, что неизбежно ведет к несовпадающим решениям». Действующее регулирование является «купированным» — раздел VI ГК РФ «Международное частное право» затрагивает только отдельные гражданско-правовые отношения, но не упоминает отношения в сфере интеллектуальной собственности, валютные, земельные, брачно-семейные, трудовые, гражданско-процессуальные отношения.

В отечественной доктрине неоднократно поднимался вопрос о принятии специального закона о МЧП. Проекты такого закона были подготовлены в Институте законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ, в Институте государства и права Российской академии наук. Первый проект был подготовлен в 50-х годах, последний — в 1990 г. «Надеждой обрести отечественный закон о международном частном праве жило не одно поколение советских (российских) исследователей.

Временами казалось, что цель близка, но, увы, и сегодня скорое ее достижение остается весьма проблематичным». В доктрине постоянно отмечается, что объединение норм МЧП посредством принятия специального закона «дает возможность более подробно и, что особенно важно, системно осуществить такую кодификацию, поскольку при этом в специальный нормативный акт включаются положения, относящиеся не только к отдельным видам правоотношений (как при отраслевой кодификации), но и общие нормы, которые в этом случае не дублируются многократно в разных актах».

В 1990 г. в Институте законодательства и сравнительного правоведения был разработан проект закона о международном частном праве и международном гражданском процессе, в 1992 г. представленный в Верховный Совет РСФСР и даже включенный в один из планов законопроектных работ. Однако при подготовке и принятии Основ гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г., несмотря на положительную в целом оценку проекта закона, был избран прежний путь кодификации норм МЧП: они вошли в ОГЗ в виде самостоятельного раздела (VII). Авторы проекта предложили большое количество юридических решений, выгодно отличающихся от действующего российского регулирования, но по какой-то причине не воспринятых отечественным законодателем.

Проект состоял из 60 статей, 16 статей были посвящены общим положениям МЧП, 7 — правовому статусу субъектов права, 15 содержали нормы о разрешении коллизий в сфере гражданского права, 12 — в сфере семейного права, 16 статей были посвящены международному гражданскому процессу, 1 — трудовым отношениям. В преамбуле указывалась цель закона — создание благоприятных правовых предпосылок для международного сотрудничества. Закон призван установить «порядок определения права, подлежащего применению к гражданским, трудовым и семейным отношениям, возникающим в условиях международного общения, а также разрешения процессуальных вопросов, возникающих в этой области, в судебных и административных органах при разрешении гражданско-правовых дел».

Ни в одном из действующих источников российского МЧП не упоминаются цели и задачи этой отрасли права, хотя необходимость и значимость такого указания не вызывает никаких сомнений. Позитивное российское МЧП лишено «важной правовой составляющей — выраженных нормативно его целей и задач как системной совокупности правовых норм».

В ст. 1 проекта перечислены источники МЧП: национальный закон, международный договор, не противоречащее им соглашение сторон и признаваемый в государстве международный обычай. Предложенный перечень на первое место ставил национальный закон (а не международный договор, как это имеет место в действующей ст. 1186 ГК РФ) и позиционировал автономию воли сторон прежде всего как самостоятельный источник МЧП (а не только как одну из коллизионных привязок, как это имеет место в действующей ст. 1210 ГК РФ). При этом автономия воли в перечне источников поставлена перед международным обычаем. Подход авторов проекта к определению источников МЧП является намного более взвешенным и соответствующим современным жизненным реалиям, чем подход, отраженный в современном российском законодательстве.

Положения ст. 4 проекта «Обратная отсылка и отсылка к праву третьей страны» заслуживают того, чтобы привести их полностью: «Если иностранное право, подлежащее применению к соответствующему отношению, предписывает применение к нему советского права, применяется советское право. Если иностранное право, подлежащее применению к соответствующему отношению, предписывает применение к нему права другого государства, применяется это последнее. Правила настоящей статьи об обратной отсылке и отсылке к праву третьей страны не применяются:

когда иностранное право применяется на основании соглашения сторон либо
когда соглашение сторон дает основание считать, что они имели в виду подчинить свои отношения тому иностранному праву, которое подлежит применению в соответствии с положениями настоящего Закона».

Норма проекта основана на признании отсылок в полном объеме (такая позиция закреплена в законодательстве многих стран — Польша, Чехия, Австрия). Одновременно в комментариях к проекту подчеркивалось, что «подход к проблеме применимого права как к проблеме определения права, регулирующего соответствующее отношение, а не только поиска права, с помощью которого должен быть разрешен возникший спор, заставляет ввести в правила об обратной отсылке и отсылке к третьему закону существенные ограничения». Наиболее важное ограничение — применение только материальных норм иностранного права в случае автономии воли сторон. В комментариях отмечалось, что «неразумно и несправедливо применять отсылку и в тех случаях когда, стороны не избрали (и, возможно, не вправе были избрать) применимое иностранное право, но построили свои отношения таким образом, что наиболее адекватным для них является регулирование тем иностранным законодательством, к которому отсылает советский закон».

В действующем законодательстве (ст. 1190 ГК РФ) отсылка к праву третьего государства не допускается в принципе; обратная отсылка допускается только по ограниченному кругу вопросов (ст. ст. 1195 — 1200 — статус физических лиц). Применение иностранного коллизионного права в принципе недопустимо. Данное решение российского законодателя, разумеется, облегчает работу отечественных судей (предоставляет им «очередную подушку для ума»), — сужается круг случаев, когда правоприменитель обязан руководствоваться постановлениями иностранного закона.

Важность проблемы обратной отсылки, некорректность упрощенного, прагматического подхода к регулированию этого института подчеркивается в международно-правовых актах. Во многих национальных кодификациях МЧП отсылка признается в полном объеме (в том числе отсылка третьей, четвертой и т.д. степеней), пока не будет выявлено право, предусматривающее материальное регулирование спорного отношения: «Если иностранное право… подлежащее применению, предписывает применять… польское право, применяется польское право. Если иностранное право… подлежащее применению, предписывает применять… другое иностранное право, применяется это другое право» (ст.

4 Закона о международном частном праве Польши). Как правило, условия применения отсылок имеют абстрактный характер, например, такое применение «соответствует разумному и справедливому регулированию» (Чехия).

Во многих странах исполнение иностранных судебных решений зависит от применения коллизионных норм страны исполнения (Румыния, Швейцария, Франция). В законодательстве Швейцарии установлено, что апелляционная жалоба подлежит удовлетворению, если в обжалуемом решении не применено иностранное право, подлежащее применению в силу швейцарского международного частного права. Решение по гражданскому делу может быть отменено кассационной инстанцией, если не было применено иностранное право, подлежавшее применению в силу швейцарского МЧП.

В законодательствах всех государств предусмотрена возможность отказать в признании и исполнении иностранного судебного решения по причине неправильно выбранного права. Правильность выбора права устанавливается на основе коллизионного права того государства, на чьей территории должно быть выполнено судебное решение, а не на основе коллизионного права государства, чей суд принял данное решение. Если решение вынесено без учета предписаний иностранных коллизионных норм, это может послужить достаточным основанием для отказа в его исполнении за границей. Сказанное позволяет сделать вывод, что решение российского законодателя по проблеме отсылок не соответствует современным тенденциям развития МЧП.

Глава VI проекта «Трудовое право» содержала только одну норму — ст. 32 «Трудовые отношения»: «К трудовым отношениям применяется право страны, в которой (полностью или преимущественно) осуществляется работа, если в трудовом договоре не установлено иное.
Трудовые отношения работника на водном и воздушном транспорте подчинены праву страны, под флагом которой транспортное средство используется.

Если работа выполняется лицом, командированным за границу советской организацией, к трудовым отношениям этого лица с такой организацией применяется советское право».

В комментариях к проекту отмечалось, что эта норма восполняет пробел действующего права, которое не содержит коллизионных норм в области трудовых отношений. Статья 32 «отражает наиболее распространенный подход к решению этого вопроса, принятый в современном международном частном праве, и учитывает существующую практику советских организаций и юрисдикционных органов».

Современное российское законодательство, включая Трудовой кодекс РФ, оставило без внимания решение коллизионных вопросов трудовых отношений. «Трудовой кодекс РФ, указав на распространение установленных им правил, а также правил законов, иных нормативных правовых актов, содержащих нормы трудового права, на трудовые отношения иностранных граждан, лиц без гражданства, организаций, созданных или учреждаемых ими либо с их участием, работников международных организаций и иностранных юридических лиц… отказался от последующего развития этой актуальнейшей темы».

Глава VIII проекта «Гражданский процесс» (ст. ст. 45 — 58) включала нормы, регулировавшие вопросы международного гражданского процесса. Авторы проекта предполагали произвести кодификацию российского МЧП в полном соответствии с современными тенденциями развития законодательства в этой области. Во многих государствах приняты специальные единые законы о МЧП и МГП — Чехословакия — 1963 г., Венгрия — 1979 г., Турция — 1982 г., Швейцария — 1987 г., Румыния — 1992 г., Италия — 1995 г., Тунис — 1998 г., Украина — 2005 г.). Регулирование процессуальных вопросов декларируется в качестве одной из целей кодификации (ст. 1 Указа Венгрии о международном частном праве).

Однако российский законодатель не только не воспринял идею объединения норм МЧП и МГП в едином законодательном акте, а даже разделил нормы международного гражданского процесса, теперь они выражены и в ГПК РФ, и в АПК РФ. Закрепленные в АПК РФ нормы МГП должны отражать особенности арбитражного судопроизводства. Практически АПК РФ включает, как и ГПК РФ, и нормы общего характера. В результате круг регулирования отношений в сфере МГП в ГПК РФ и АПК РФ во многом совпадает .

При этом большинство вопросов, возникающих при рассмотрении споров, связанных с иностранным правопорядком, в ГПК РФ и АПК РФ разрешается по-разному (международная подсудность, форма пророгационных соглашений, юрисдикционный иммунитет иностранного государства, процессуальная право- и дееспособность иностранных лиц, признание и исполнение иностранных судебных решений). В российской доктрине постоянно подчеркивается, что различное решение в ГПК РФ и АПК РФ основных вопросов международного гражданского процесса, имеющих общее значение для всех российских судов, неоправданно и недопустимо. Остается только сожалеть, что пороки межотраслевой кодификации МГП и МЧП в России усугубляются еще и наличием двух параллельных нормативных актов, регулирующих вопросы МГП.

С момента подготовки и издания проекта закона СССР о международном частном праве и международном гражданском процессе прошло более 15 лет. За это время правоприменительная практика наглядно продемонстрировала, что многие формулировки проекта представляют собой наиболее взвешенное, оптимальное решение, являются востребованными и могли бы ликвидировать большое количество недостатков и пробелов российского регулирования. Однако по неизвестной причине эти теоретические наработки так и не использованы законодателем; более того, отсутствуют и попытки их легального закрепления.

Проект закона СССР о международном частном праве и международном гражданском процессе разрабатывался в Институте законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ, т.е. в рамках государственного (бюджетного) учреждения. В целом проект получил положительную оценку, однако разработки его авторов не были восприняты на практике.

Таким образом, работа по созданию проекта оплачивалась из средств налогоплательщиков, и, получается, оплачивалась зря, — законодатель отказался от реализации этой работы. Конечно, государство у нас богатое, налоги высокие, налогоплательщиков много, так что «выброшенные» деньги можно и не заметить. Но все-таки возникает вопрос: зачем власть заказывает и оплачивает какую-либо работу, если априорно не собирается пользоваться ее результатами? Может быть, к средствам налогоплательщиков следует относиться с большим уважением?

Межотраслевая кодификация МЧП России имела место всего несколько лет назад, но и за сравнительно короткий срок рельефно выявились серьезные недостатки подобного метода систематизации законодательства. Подавляющее большинство представителей отечественной доктрины настаивают на производстве автономной кодификации: «Следует принять закон… «Основы международного частного права», предусмотрев, что они применяются ко всем частноправовым отношениям, осложненным иностранным элементом… что позволит обеспечить единообразное решение основополагающих вопросов международного частного права во всех сферах частноправовых отношений». «Принятие федерального закона о международном частном праве и международном гражданском процессе позволит наиболее последовательно определить и разграничить общие и специальные институты в этой сфере, достичь целей, которые могут быть обозначены как:

1) восполнение пробелов;
2) устранение дублирования;
3) исключение противоречий».

В науке МЧП нет единого мнения практически ни по одному вопросу. Сам термин («международное частное право не является ни международным, ни частным»), место МЧП в правовой системе, нормативная структура МЧП, круг регулируемых отношений — все это вызывает острые дискуссии, и по всему кругу перечисленных проблем наличествуют самые различные, зачастую полярные, точки зрения.

Однако в одном вопросе отечественная доктрина МЧП проявляет редчайшее единодушие — необходима автономная кодификация этой отрасли: «Принятие указанного регулирования может во многом способствовать большей интеграции государства в мировую экономику и тем самым вести его к процветанию. Было бы неплохо, если бы эту простую мысль осознали и российские власти, пока еще не продемонстрировавшие понимание того, что принятие развитого регулирования правоотношений с иностранным элементом являлось бы средством решения многих российских социальных и экономических проблем».

В России есть межотраслевая кодификация МЧП и МГП; есть практика применения нормативных актов по делам, связанным с иностранным правопорядком; существует проект единого закона о МЧП и МГП; в работах российских ученых высказаны детальные и подробные предложения по созданию такого закона; есть официальные переводы иностранных нормативных актов; известна правоприменительная практика других стран; наличествует большой конгломерат международно-правовых актов. Весь материал, необходимый для автономной кодификации, фактически уже собран, частично систематизирован, и дело за малым — свести этот материал в единый законодательный акт. Российские ученые с радостью примут участие в этой работе. К сожалению, нет только одного — желания и воли законодателя.

Хотелось бы верить, что в не очень отдаленном будущем отечественный законодатель все же осознает актуальность и неизбежность разработки специального закона по международному частному праву. Позволяя себе надеяться на такое осознание, выскажем некоторые предложения.

1. Необходимо принять единый масштабный закон о международном частном праве. В качестве образцов могут быть использованы Закон о международном частном праве Швейцарии, Закон применительно к регулированию отношений международного частного права Румынии, Указ о МЧП Венгрии, Кодекс МЧП Туниса.

2. Разумеется, ни при каких обстоятельствах нельзя слепо, механически копировать иностранный законодательный опыт. Однако необходимо принимать во внимание, творчески воспринимать и использовать наиболее эффективные и проверенные практикой иностранные правовые решения. Характерный пример: Кодекс МЧП Туниса. Тунисский законодатель руководствовался лучшими образцами национальных кодификаций в Европе, положениями международных договоров. В итоге принятие подобного акта сделало бы честь промышленно развитым странам.

3. В российском законе должны быть четко обозначены его цели и задачи. Необходимо подчеркнуть значение регулирования для международного общения, развития мирного и стабильного сотрудничества (см. ст. 1 Указа о МЧП Венгрии).

Круг регулируемых отношений следует очертить максимально широко (см. ст. 1 Закона о МЧП Венесуэлы, ст. 1 Закона о МЧП Румынии). Такой подход позволяет более полно регулировать любые отношения, возникающие между частными субъектами права в процессе транснационального общения, способствует устранению пробелов, эффективному применению иностранных правовых норм. Можно предложить определение: «Отношения, связанные с правопорядком двух и более государств и возникающие между частными лицами по поводу реализации их имущественных и личных неимущественных прав».

4. Основной акцент должен быть сделан на закреплении в законе масштабной, детальной, максимально дифференцированной системы коллизионных норм. Коллизионное право — центральная, фундаментальная, основополагающая часть всей системы МЧП. «Даже в очень далекой перспективе говорить об исчезновении национального коллизионного регулирования столь же наивно, сколь и утверждать о неизбежности отмирания права при коммунизме».

5. Все коллизионные и материально-правовые положения закона должны быть основаны на принципе наиболее тесной связи. Критерий реальной связи одновременно должен обеспечить свободу судейского усмотрения и выступать гарантией от судейского произвола.

6. Максимально широко предусмотреть применение автономии воли по всему спектру регулируемых отношений.

7. Перечень источников установления права, применимого в делах, связанных с иностранным правопорядком, должен иметь открытый характер, включать автономию воли сторон, общие принципы права, судебную практику, аналогию права и закона, доктрину права.

8. В законе должны присутствовать развернутый юридический глоссарий и перечень наиболее распространенных разноязычных терминов.

9. Необходимо максимально подробным образом урегулировать общие вопросы МЧП (перечень открытый):
квалификация права;
принципы разрешения конфликта квалификаций и конфликта юрисдикций;
теория отсылок;
коллизионная взаимность, общие положения о материальной и формальной взаимности;
защитные оговорки (о публичном порядке и применении сверхимперативных, в том числе иностранных, норм);
применение норм компетентного иностранного правопорядка в случаях использования защитных оговорок;
порядок установления содержания, принципы толкования и применения иностранного права;
применение реторсий;
множественность и самостоятельность коллизионных привязок;
предварительные и побочные коллизионные вопросы;
адаптация и замещение коллизионной нормы;
интерлокальные и интерперсональные коллизии;
мобильный конфликт;
применение публично-правовых норм иностранного законодательства;
возможность выбора иностранного права для регулирования внутренних отношений на основе автономии воли сторон;
обязанности нотариата и иных компетентных административных органов по установлению содержания, толкованию и применению норм иностранного права.

10. В законе должны присутствовать специальные разделы (содержащие прежде всего коллизионные нормы):
право лиц (физических, юридических, международных организаций);
правовой статус государства и его собственности;
вещно-правовые отношения (в том числе частноправовые земельные);
договорные отношения;
частноправовые отношения в сфере транспортного права;
частноправовые валютные отношения;
отношения в сфере интеллектуальной собственности;
трудовые отношения;
внедоговорные обязательства, обязательства из закона;
наследственные отношения;
брачно-семейные отношения.

11. Отдельно в законе самым подробным образом должно быть предусмотрено регулирование вопросов:
конкурсное право (транснациональное банкротство, трансграничная несостоятельность);
международный гражданский процесс (включая деятельность нотариата);
международный коммерческий арбитраж.

Предлагаемый закон должен быть масштабным и объемным. Почему-то российский законодатель боится подробных кодификаций. В результате, например, ГПК РФ состоит из 446 статей, СК РФ — из 170. Уместно указать, что Устав гражданского судопроизводства России 1864 г. содержал почти 2300 статей, объем действующего ГПК Франции превышает 1500 статей, ГПК Германии, Австрии, Италии, Польши содержат свыше 1000 статей. Кодификация МЧП Румынии составляет 183 статьи, Швейцарии — 200 статей. Привычка российских властей к «экономной» кодификации оказывает правоприменителю медвежью услугу — образуется большое количество пробелов, которые приходится восполнять принятием специальных законов. В итоге объем правового регулирования не только не уменьшается, а, наоборот, увеличивается, растет число противоречивых законодательных решений, правовых «несостыковок» и дублирований.

Против принятия всеобъемлющего нормативного акта по МЧП можно высказать аргумент, что даже самое квалифицированное и оптимальное законодательное решение априорно не способно отразить все реалии объективной действительности и неизбежно будет нуждаться в регулярном обновлении. Пересматривать же акты кодификации сложнее, чем производить обновление посредством специального отраслевого законодательства. Однако изменения и дополнения в действующие российские кодексы вносятся в среднем два раза в год, поэтому вряд ли необходимость обновления закона о МЧП так уж сильно затруднит работу отечественного законодателя. И вообще, кто сказал, что законодатель «должен стремиться в профессиональной жизни к бездействию и избежанию принятия решений?».

Подавляющее большинство норм единого закона должны составлять коллизионные нормы. Материально-правовые предписания «с иностранным элементом» вряд ли следует закреплять в этом нормативном акте. Фиксация подобных норм — удел специального регулирования (которое, естественно, останется, но в неизмеримо меньшем объеме). Коллизионные нормы — это высшая правовая абстракция; их формулировки в меньшей степени привязаны к конкретной исторической ситуации, чем предписания материальных или процессуальных норм.

Понятия «lex rei sitae», «lex monetae», «lex flagi», «lex fori concursus» не зависят ни от формы собственности, ни от политического устройства государства. Даже во времена СССР Л.А. Лунцу удавалось подчеркивать внеклассовую природу коллизионного права. В связи с этим закон о МЧП объективно в меньшей степени подвержен изменениям и обновлениям, нежели иные отраслевые кодификации. Закрепление сочетания «классических» коллизионных начал с принципом наиболее тесной связи способно создать максимально стабильную модель правового регулирования. В заключение хотелось бы отметить: на постсоветском пространстве путь межотраслевой кодификации МЧП предпочли государства, в наибольшей степени сохранившие «социалистическое правосознание» и традиции советского права (не признававшего «ничего частного»), — Беларусь, Казахстан, Узбекистан.

Страны, чья экономика в большой степени ориентирована на развитие частной собственности, конкуренции, сотрудничество с промышленно развитыми государствами, предпочли путь автономной кодификации — Грузия, Эстония, Украина. Может быть, российской власти следует обратить внимание хотя бы на этот факт?

Авторы статьи: И.В. ГЕТЬМАН-ПАВЛОВА, Н.Ю. ЕРПЫЛЕВА



Older posts «

» Новые сообщения