В статье 142 Трудового кодекса РФ закреплена ответственность работодателя за нарушение сроков выплаты заработной платы и иных сумм, причитающихся работнику. Комментируемой статьей предусмотрено, что работодатель и (или) уполномоченные им в установленном порядке представители работодателя, допустившие задержку выплаты работникам заработной платы и другие нарушения оплаты труда, несут ответственность в соответствии с Трудовым кодексом РФ и иными …
РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН О РАТИФИКАЦИИ ДОГОВОРА от 2 мая 2015 года N 107-ФЗ О СОЗДАНИИ ПУЛА УСЛОВНЫХ ВАЛЮТНЫХ РЕЗЕРВОВ СТРАН БРИКС Принят Государственной Думой 24 апреля 2015 года Одобрен Советом Федерации 29 апреля 2015 года Статья 1 Ратифицировать Договор о создании Пула условных валютных резервов стран БРИКС, подписанный в городе Форталеза (Бразилия) 15 июля 2014 года, со следующим …
РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ОБ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И АДВОКАТУРЕ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ОБ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И АДВОКАТУРЕ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ 31 мая 2002 года N 63-ФЗ РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ ЗАКОН ОБ АДВОКАТСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И АДВОКАТУРЕ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Принят Государственной Думой 26 апреля 2002 года Одобрен Советом Федерации 15 мая 2002 …
Законодательством установлена возможность вернуть деньги после покупки за большинство видов товара. Правда, условия возврата зависят от вида товара, его состояния, а также способа продажи товара. Отчасти мы уже ознакомились с некоторыми условиями возврата денег за товар в статье про замену товара на время ремонта и в прошлой статье про возврат денег за некачественный товар. …
Кутякин С.А. кандидат юридических наук, доцент Академия ФСИН России Понятие и содержание деятельности криминальной оппозиции в исправительных учреждениях уголовно-исполнительной системы России Google+ Исторический опыт показывает нам, что одним из наиболее эффективных инструментов противодействия преступников тюремным властям в условиях лишения свободы было их объединение в тюремные общины. Зародившись в местах лишения свободы, где осужденные отбывали …
Субъективная сторона преступления — это психическая деятельность лица, непосредственно связанная с совершением преступления. Она образует психологическое, т.е. субъективное содержание преступления, поэтому является его внутренней (по отношению к объективной) стороной.
Объективная сторона преступления, составляющая его фактическое содержание, может непосредственно восприниматься потерпевшим, свидетелями и другими лицами. А субъективная сторона характеризует процессы, протекающие в психике виновного, поэтому не поддается непосредственному восприятию органами чувств человека.
Она познается только путем анализа и оценки поведения правонарушителя и обстоятельств совершения преступления. Содержание субъективной стороны преступления раскрывается с помощью таких юридических признаков, как вина, мотив, цель.
Представляя различные формы психической активности, эти признаки органически связаны между собой и взаимозависимы. Вместе с тем вина, мотив и цель — это психологические явления с самостоятельным содержанием, ни одно из них не включает в себя другого в качестве составной части. Юридическое значение каждого их этих знаков также различно.
Вина как определенная форма психического отношения лица к совершаемому им общественно опасному деянию составляет ядро субъективной стороны преступления, хотя и не исчерпывает полностью ее содержания.
Вина — обязательный признак любого преступления. Но она не дает ответа на вопросы, почему и зачем виновный совершил преступление. На эти вопросы отвечают мотив и цель, которые в отличие от вины являются не обязательными, а факультативными признаками субъективной стороны преступления.
Особое место в субъективной стороне преступления занимают эмоции, т.е. переживания лица в связи с совершаемым преступлением. Следует иметь в виду, что эмоции, выражающие отношение к уже совершенному преступлению (удовлетворение или, наоборот, раскаяние, страх перед наказанием и т.д.), не являются элементом психической деятельности, имеющей место в момент совершения преступления, и поэтому не могут служить признаком субъективной стороны. Но эмоции, сопровождающие подготовку преступления и процесс его совершения, тесно связаны с мотивами и как мотивообразующие психологические элементы могут входить в субъективную сторону преступления в некоторых случаях, предусмотренных законом (ст. ст. 106, 107, 113 УК).
Субъективная сторона преступления имеет важное юридическое значение.
Во-первых, как составная часть основания уголовной ответственности она отграничивает преступное поведение от непреступного. Так, не является преступлением наступление общественно опасных последствий без вины (ст. 5 УК), неосторожное совершение деяния, наказуемого лишь при наличии умысла (ст. 115 УК), а также предусмотренное нормой уголовного права деяние, но совершенное без указанной в этой норме цели (ст. ст. 158 — 162 УК) или по иным мотивам, нежели те, которые указаны в законе (ст. ст. 153 — 155 УК).
Во-вторых, субъективная сторона преступления позволяет отграничить друг от друга составы преступления, сходные по объективным признакам.
Так, преступления, предусмотренные ст. ст. 105 и 109 УК, различаются только по форме вины; самовольное оставление части или места службы военнослужащим (ст. 337 УК) отличается от дезертирства (ст. 338 УК) только по содержанию цели.
В-третьих, фактическое содержание факультативных признаков субъективной стороны преступления, даже если они не указаны в норме Особенной части УК, в значительной мере определяет степень общественной опасности как преступления, так и лица, его совершившего, а значит, характер ответственности и размер наказания с учетом предписаний, изложенных в ст. ст. 61 — 64 УК.
Таким образом, субъективная сторона преступления имеет большое значение и для обоснования уголовной ответственности, и для квалификации преступления, и для назначения наказания. Поэтому высшие судебные органы не раз указывали судам на необходимость тщательно исследовать содержание субъективной стороны преступления: форму вины, содержание и направленность умысла, мотивы и цели преступления.
Принцип ответственности только за деяния, совершенные виновно, всегда был присущ нашему уголовному праву. Однако законодательное закрепление он впервые получил в ст. 5 УК РФ, согласно которой уголовной ответственности подлежит только то общественно опасное деяние (и его общественно опасные последствия), которое совершено виновно.
Данная норма категорически запрещает объективное вменение. Это означает, что уголовной ответственности без вины быть не может, что вина является необходимой субъективной предпосылкой уголовной ответственности и наказания. Законодательное закрепление принципа виновной ответственности имеет большое политическое, нравственное и юридическое значение. Он неразрывно связан с принципом законности, исключая объективное вменение, беззаконие и произвол.
Вина — это психическое отношение лица к совершаемому им общественно опасному деянию, предусмотренному уголовным законом, и его последствиям.
Уголовно-правовая наука исходит из того, что человек несет полную ответственность за свои поступки только при условии, что он совершил их, обладая свободой воли, понимаемой как способность выбирать линию социально значимого поведения.
Эта способность включает отражательно-познавательный и преобразовательно-волевой элементы, которые воплощены в уголовно-правовой категории вменяемости, являющейся предпосылкой вины, ибо виновным может признаваться только вменяемое лицо, т.е. способное отдавать отчет своим действиям и руководить ими.
Элементами вины как психического отношения являются сознание и воля, которые в своей совокупности образуют ее содержание. Таким образом, вина характеризуется двумя слагаемыми элементами: интеллектуальным и волевым.
Нельзя признать обоснованными попытки отдельных ученых сузить психологическое содержание вины за счет исключения из него одного из двух элементов (например, Н.Г. Иванов не видит в желании элемент умысла самостоятельного значения и предлагает определить умысел только через осознание общественно опасного и противоправного характера совершаемого деяния. «Уголовно-правовое понятие вины не сводится к характеристике мыслительных процессов — оно включает и волевой компонент, это умышленный или неосторожный поступок, запрещенный уголовным законом».
Различные предусмотренные законом сочетания интеллектуального и волевого элементов образуют две формы вины — умысел и неосторожность, описанные в ст. 25 и ст. 26 УК, по отношению к которым вина является родовым понятием. Признать лицо виновным — значит установить, что оно совершило преступление либо умышленно, либо по неосторожности.
Следовательно, доказывание умышленного или неосторожного характера совершенного преступления — это форма познания судом реального факта, существующего вне сознания судей и независимо от него. Познание этого факта осуществляется путем оценки собранных по делу доказательств, относящихся ко всем обстоятельствам совершенного преступления.
Вина — это понятие не только психологическое, но и юридическое. «Правовой и психологический аспекты в определении вины тесно сочетаются, взаимодействуют». Поскольку преступлением признается только общественно опасное деяние, то лицо, его совершившее, виновно перед обществом, перед государством. Эта сторона вины раскрывается в ее социальной сущности.
Вина является категорией социальной, поскольку в ней проявляется отношение лица, совершающего преступление, к важнейшим социальным ценностям. Социальную сущность вины составляет проявившееся в конкретном преступлении искаженное отношение к основным ценностям общества, отношение, которое при умысле обычно является отрицательным (так называемая антисоциальная установка), а при неосторожности — пренебрежительным (асоциальная установка) либо недостаточно бережным (недостаточно выраженная социальная установка).
Обобщая все изложенное, можно дать следующее развернутое определение вины.
Вина есть психическое отношение лица в форме умысла или неосторожности к совершаемому им общественно опасному деянию, в котором проявляется антисоциальная, асоциальная либо недостаточно выраженная социальная установка этого лица относительно важнейших ценностей общества.
В статье рассматриваются общие проблемы определения предмета гражданского права. В настоящей части статьи автор В.А. ТАРХОВ анализирует понятие, признаки и виды личных неимущественных гражданских отношений, входящих в предмет гражданского права.
Первую группу личных неимущественных отношений, связанных с имущественными, причисляют к предмету. Например, между организацией, придумавшей себе и зарегистрировавшей определенный товарный знак, и окружающими лицами складываются личные неимущественные отношения: никто не вправе пользоваться таким же товарным знаком.
Однако эти отношения связаны с имущественными, так как зарекомендовавшая себя продукция узнается по товарному знаку и незаконное пользование им способно причинить убытки его владельцу.
Как уже упоминалось, Декларация от 22 мая 1922 г. относила к вещным правам право изобретения, авторское право, право на товарные знаки, промышленные модели и рисунки. Нетрудно заметить, что во всех этих случаях наряду с имущественными правами (не будем спорить, можно ли их называть вещными) имеются и определенные личные права. Более того, наличие личного права является необходимой предпосылкой осуществления права имущественного.
По справедливости право на вознаграждение за созданное произведение, изобретение и тому подобное должен получить именно тот, чьим личным творческим трудом достигнут указанный результат. Трудно и неправильно было бы отделить охрану и защиту личного права от права имущественного. Возможно, что это обстоятельство повлияло на то, что в гражданские кодексы тех лет указанные права не были включены (за исключением авторского права в АзССР). Не включаются они и в гражданские (торговые, хозяйственные) кодексы большинства зарубежных стран.
Основы гражданского законодательства 1961 г. предусмотрели авторское и изобретательское право и добавили к ним новый институт — право на открытие; в 1981 г. в Основы включено право на промышленный образец. Право на товарные знаки кодификацией не охватывается и регулируется отдельными подзаконными актами, нормы которых по своей однотипности относятся к гражданскому праву.
Возникающие в этой области личные неимущественные права очень похожи на имущественные, вследствие чего довольно широко распространены понятия литературной и промышленной собственности, имеющие в виду объекты авторского и изобретательского права и объекты других исключительных прав того же рода. Эти неимущественные права тесно связаны с имущественными правами, возникающими в отношениях, однотипных с имущественными отношениями, регулируемыми гражданским правом.
По поводу пользования личными правами и реализации имущественных прав возможны различные гражданско-правовые сделки. Право не предусматривает возможности отчуждения авторства (хотя прямого запрета этого нет), в этом проявляется субъективная воля законодателя, соответствующая нашим представлениям; но исключить фактическую ее реализацию объективно невозможно. Нарушение рассматриваемых личных прав может повлечь за собой такие же убытки, как и нарушение имущественных гражданских прав. Поэтому причисление личных неимущественных отношений, связанных с имущественными, к сфере гражданско-правового регулирования почти никогда сомнений не вызывало.
2. Иначе обстоит дело с личными неимущественными отношениями второй группы, т.е. не связанными с имущественными. Здесь и объекты другие — неотделимые от личности (например, честь и достоинство), и связи с имущественными отношениями прямой нет, которая могла бы обусловить принадлежность данных отношений к гражданскому праву. Вследствие этого включение их в сферу гражданско-правового регулирования оспаривалось как до, так и после принятия Основ (в ранее действовавших Кодексах союзных республик регулирование подобных отношений не предусматривалось).
Автором этих строк для участия в дискуссии о предмете гражданского права была подготовлена статья, принятая редакцией журнала «Советское государство и право» и намеченная к опубликованию в N 3 за 1955 г., но в связи с решением об окончании дискуссии статья не вышла в свет. Однако, поскольку редакция разделяла взгляды автора, она прибегла к ссылке на неопубликованную статью в редакционном обзоре по итогам дискуссии.
Автор указывал (к чему присоединилась и редакция), что отношения по поводу неимущественных благ, неотделимых от личности, образуют самостоятельный предмет правового регулирования, но ни по удельному весу отношений, связанных с личными неимущественными благами, ни по удельному весу норм регулирование этих отношений не может рассчитывать на выделение в самостоятельную отрасль.
Этот взгляд был подвергнут критике С.С. Алексеевым. С.Н. Братусь присоединился к нему и сам же опроверг доводы критики на примере колхозного права. О.А. Красавчиков предположил, что у автора могло быть еще что-то кроме тех строк, которые вошли в редакционную статью, хотя по данному вопросу в рукописи ничего больше не было, статья в основном посвящалась имущественным отношениям, по поводу которых тоже говорилось о значении данной области общественных отношений, об уделяемом ей внимании со стороны государства, о развитии относящихся к ней норм и институтов, в связи с чем приводилось в качестве примера возникновение колхозного права, о котором писал и О.А. Красавчиков.
Спорность положения личных неимущественных прав, не связанных с имущественными, неудивительна. Возникающие при этом вопросы и правовое регулирование сравнительно новы. Пока еще остаются неясными круг этих прав, их отраслевая принадлежность, их существование до нарушения и т.д.
Почему автор полагал, что возникающие по поводу личных благ отношения составляют самостоятельный предмет правового регулирования? Во-первых, потому, что они обладают предметным единством, характеризующимся неотделимостью от личности, недопустимостью денежной оценки, неприменимостью к ним гражданско-правового регулирования сделок и т.п. Во-вторых, потому, что за некоторыми исключениями, эти отношения ничего общего не имеют с отношениями, регулируемыми специальными отраслями права.
Что общего, скажем, между защитой чести и достоинства и истребованием вещи из чужого незаконного владения? Только то, что обе защиты осуществляются путем искового производства. Но ведь это — процессуальная форма. Правда, она имеет большое значение, практические работники по ней делят все судебные дела на гражданские и уголовные, однако она не может определять отраслевой принадлежности отношений, регулируемых отраслями материального права.
В литературе высказано такое соображение, будто бы объединение в предмете одной отрасли права имущественно-стоимостных и личных неимущественных отношений определяется взаимооценочным характером как тех, так и других отношений. Нетрудно, думается, убедиться в том, что такая взаимооценка характерна лишь для двусторонних обязательств, в абсолютных же правоотношениях оценка неизбежно является односторонней.
Как уже отмечалось, отраслевой предмет регулирования нельзя представлять себе полностью отделенным от других отраслей. Одинаковые отношения по какому-то специфическому признаку могут принадлежать к разным отраслям.
Так, нарушения чести и достоинства относятся к предмету уголовного права, если совершено преступление, в результате которого возникло правоотношение между государством и преступником; они относятся к трудовому праву, если имели место при расторжении администрацией трудового договора либо наложении взыскания. А куда отнести нарушения чести и достоинства при отсутствии этих специфических признаков? Думается, что ст. 7 Основ и ГК появилась в результате действия ряда факторов.
Во-первых, издание подобной нормы необходимо, потому что существовавшая и ранее уголовно-правовая и административно-правовая защита не могла полностью обеспечить охрану интересов личности.
Во-вторых, она не могла быть отнесена ни к одной из специальных отраслей права из-за отсутствия в ряде случаев специфических для этих отраслей признаков.
В-третьих, гражданское право выросло на почве прежнего частного права, охватывавшего все случаи защиты интересов личности, которые существовали на том или ином этапе развития этого права.
В-четвертых, защита чести и достоинства могла осуществляться путем использования процессуальной формы жизни гражданского закона, подобно тому, как эта же гражданская процессуальная форма используется для защиты прав, предусмотренных иными отраслями права — государственного (избирательного), административного, финансового, семейного и другими.
Однако гражданское право предусмотрело охрану и защиту, кроме чести и достоинства, еще только одного-двух личных неимущественных благ, не связанных с имущественными. В условиях, когда интересы личности неразрывно связаны с интересами общества, их охрана представляет не столько личный, сколько общественный интерес. Поэтому правовое регулирование отношений, объектом которых являются личные неимущественные блага, причем не выборочно, а в полном объеме, настоятельно привлекает к себе внимание цивилистов.
Реализация этих предложений никак не связана с решением вопроса об отраслевой принадлежности регулирования личных неимущественных отношений, не связанных с имущественными. Думается, что, вернее, оно должно быть отнесено к государственному праву, что не исключает, разумеется, иного отраслевого регулирования случаев, непосредственно связанных с предметами специальных отраслей.
Близость личных неимущественных отношений, не связанных с имущественными, к предмету государственного права определяется тем, что Конституция закрепляет обширный круг прав и свобод граждан.
Все перечисленные в Конституции субъективные права и обязанности граждан характеризуют соотношения государства и личности. Это проблема государственного права, и в этой отрасли должно быть предусмотрено комплексное решение основной массы стоящих здесь вопросов. Положение не меняется от того, что отдельные права и свободы принадлежат не только гражданам, но и юридическим лицам (например, защита чести и достоинства).
Эти рассуждения представляют чисто теоретический интерес, потому что действующее гражданское законодательство свело регулируемые им личные неимущественные отношения к связанным с имущественными, предусмотрев денежную их защиту.
Законодатель, устанавливая в абз. 2 п. 1 ст. 130 ГК РФ особый правовой режим таких вещей, как морские и воздушные суда, суда внутреннего плавания и космические объекты, подлежащие государственной регистрации, не предлагает легального определения указанных цивилистических понятий. Однако их юридическое определение необходимо, «так как в научно-правовой работе невозможно устанавливать права на какой-либо предмет без достаточно ясного представления о том, что же понимается под этим предметом или по крайней мере какими основными признаками он характеризуется».
Анализ российского законодательства показал, что ни один из национальных нормативных правовых актов не содержит дефинитивной нормы, определяющей понятие «космический объект». После запуска 4 октября 1957 г. СССР первого искусственного спутника Земли вопрос об определении понятия «космический объект» является дискуссионным в доктрине международного космического права.
Квазиопределение космического объекта содержится в нормах публичного права, которые в силу п. 4 ст. 15 Конституции РФ являются составной частью ее правовой системы. Анализ норм публичного международного права показал, что термин «космический объект» используется в целях изданного нормативного акта и применяется к космическим аппаратам, которые запущены на орбиту вокруг Земли или далее в космическое пространство или по отношению к которым предпринята попытка запуска. Кроме этого, предлагаемые дефиниенсы, перечисляя части целого понятия «космический объект», не раскрывают его содержания. Так, Конвенция о международной ответственности 1972 г., а впоследствии и Конвенция о регистрации 1975 г. определили «космический объект» как термин, включающий составные части космического объекта, а также средство его доставки и его части.
В доктрине международного космического права вопрос об определении понятия «космический объект» является дискуссионным в связи с тем, что предлагаемые дефиниции раскрываются через использование понятий «космическое пространство» или «космическая деятельность», унифицированного определения которых не существует.
Различный правовой режим надземных слоев, выраженный прежде всего в принципе неделимости космического пространства и принципе государственного суверенитета на воздушное пространство, ставит вопрос об их определении и высотном разграничении — делимитации. Данный вопрос был включен в повестку дня Юридического подкомитета Комитета по использованию космического пространства в мирных целях ООН по предложению Франции на Генеральной Ассамблее в 1966 г. Вопрос о разграничении надземного пространства вызвал ряд неодобрений со стороны некоторых государств ввиду либо «преждевременности вопроса», либо «отсутствия необходимости делимитации».
В результате дискуссий на международном уровне сформировались два основных подхода по проблеме делимитации и определения космического пространства: прямой («пространственный»), сторонники которого предполагают разграничение между воздушным и космическим пространствами путем либо поиска естественного физического рубежа, либо установления в договорном порядке границы на условной высоте; и опосредованный («функциональный») — предполагает наличие единого надземного пространства, в котором параллельно действуют два международных правовых режима, регламентирующих соответственно космическую и аэронавтическую деятельность государств.
Сторонниками пространственного подхода было выработано множество концепций разграничения надземного пространства: концепция, основанная на отождествлении верхней границы национального суверенитета государств с границами атмосферы; концепция, связанная с запуском СССР в 1957 г. первого искусственного спутника Земли; концепция Италии 1975 г. о фиксировании «вертикальной границы» на высоте приблизительно 90 км от поверхности Земли; концепция «соглашения государств», предложенная СССР в 1983 г., и др., однако и по сей день вопрос об определении и делимитации космического пространства не снят с повестки дня Юридического подкомитета ООН.
Посредством функционального подхода к делимитации космического пространства предлагалось через определение космического объекта и (или) космической деятельности провести различие аппаратов, предназначенных для полетов в воздушном пространстве, и аппаратов, предназначенных для исследования и использования космического пространства. Особенность в определении термина «космическая деятельность» заключается в том, что такая деятельность, направленная на исследование и использование космического пространства, проводится не только в космосе, но и с помощью определенного инструментария — на Земле.
Так, А.С. Пирадов понятие космической деятельности связывает с «деятельностью в космической среде, включая операции, осуществляемые на Земле в связи с запуском космического объекта, его управлением и возвращением на Землю». Главной сложностью определения остается то, что дефиниенс понятия «космическая деятельность» включает в себя понятие «космическое пространство», нижняя граница которого, как было сказано выше, до сих пор не установлена.
Обращение к науке и законодательству зарубежных стран не может помочь в определении универсального понятия «космический объект», который рассматривается, как правило, в качестве пусковой установки, способной нести «космический объект», самого космического объекта, а также их составных частей.
С точки зрения Института воздушного и космического права Университета Лапландии, к категории космических объектов относятся «средства доставки кораблей многоразового использования, сам корабль… его вспомогательное оборудование, продукция, производимая в его лаборатории, и даже находящиеся в нем люди».
Закон Австралии о космической деятельности 1998 г. (с учетом поправок 2001 — 2002 гг.) наиболее полно и последовательно определяет космический объект как объект, состоящий из: «ракеты-носителя; полезной нагрузки (если таковая имеется), которую ракета-носитель должна вывести в район, расположенный на расстоянии свыше 100 км от среднего уровня моря, или из него; или любую часть такого объекта, даже если: эта часть должна проделать только некоторый путь в район, расположенный на расстоянии свыше 100 км от среднего уровня моря, или из него; или эта часть появилась в результате отделения полезной нагрузки или полезных нагрузок от ракеты-носителя после запуска». Причем «указание на 100-километровую высоту в Законе не представляет собой попытки со стороны Австралии определить или делимитировать космическое пространство».
Советскими, а впоследствии и российскими специалистами в области космического права, принимавшими участие в международных дискуссиях, предлагались различные определения космического объекта.
Так, Г.П. Жуков включал в понятие «космический объект» «все разновидности технических устройств и сооружений, предназначенных для использования в космическом пространстве». А.С. Пирадов под космическими объектами подразумевает «созданные человеком искусственные спутники Земли, автоматические и пилотируемые корабли и станции, ракеты-носители и т.д.». Причем, как подчеркивает автор, «созданный искусственный объект, предназначенный для запуска в космос, но еще находящийся на Земле, не является космическим объектом. Однако если такой объект был запущен, то он считается космическим, даже не будучи выведенным на орбиту (в случае неудачного запуска), а также после возвращения на Землю (запланированного или аварийного)».
Д.В. Чекановым во избежание «терминологической путаницы, как в науке права, так и во всех остальных науках», которая может возникнуть при именовании инструмента исследования (и использования) и объекта исследования (метеоритов, астероидов, комет, небесных тел) одним и тем же именем — «космический объект» предлагается введение нового в науке права термина «искусственный космический объект», который определялся бы в национальном праве как «сконструированный, изготовленный и предназначенный для выполнения работ и оказания услуг в космическом пространстве и зарегистрированный в качестве такового в специальном государственном реестре (регистре) аппарат, технические возможности которого позволяют ему длительное время автономно находиться как в космическом пространстве, так и, используя свои аэродинамические свойства на этапах запуска и (или) возвращения из космоса, пересекать воздушное пространство (многоразовые аэрокосмические объекты и средства доставки).
М.В. Абрамовой было предложено определение космического объекта как искусственно созданного объекта, запускаемого в космическое пространство или на небесное тело для научных и исследовательских целей сбора и передачи информации и иных, в том числе коммерческих, целей, и управляемого наземным центром. Причем акцент в данном определении автором делался на «связи, которая существует у каждого космического объекта с землей», выраженной в наличии наземного центра, позволяющего осуществлять управление космическим объектом с земли.
Ввиду невозможности унификации определения «космический объект» в общенаучное понятие, в связи с тем, что международные договоры используют данный термин ad hoc, считаем необходимым выработку дефиниции в национальном праве. Учитывая отсутствие дефиниенсов основных составляющих, раскрывающих содержание понятия «космический объект», необходимо объединить в одном определении: цель запуска (или сооружения); технические характеристики объекта; среду эксплуатации, предложив, таким образом, следующее определение: космический объект — искусственно созданный, предназначенный для исследования и использования космического пространства аппарат, технические возможности которого позволяют ему длительное время автономно находиться и (или) передвигаться в космическом пространстве.
Единственным из рассматриваемых понятий, определение которого выработано на законодательном уровне, является понятие «воздушное судно». Воздушный кодекс РФ определяет воздушное судно как летательный аппарат, поддерживаемый в атмосфере за счет взаимодействия с воздухом, отличного от взаимодействия с воздухом, отраженным от поверхности земли или воды (ч. 1 ст. 32). Для анализа предложенного определения обратимся к истокам его создания.
Основной критерий «использование свойств воздуха» был взят за основу определения понятия «воздушное судно» еще Конвенцией о регулировании воздушной навигации 1919 г., заложившей основы международного воздушного права. Согласно приложению 7 Чикагской конвенции, с учетом второй поправки, вступившей в силу в 1968 г., понятие «воздушное судно» определено как «летательный аппарат, поддерживаемый в атмосфере за счет реакции воздуха, отличной от реакции воздуха, отраженного от земной поверхности».
В последующих международных правовых актах, регулирующих вопросы воздушной деятельности, данный критерий являлся решающим. Согласно Протоколу по авиационному оборудованию к Конвенции о международных гарантиях 2001 г. воздушные суда означают воздушные суда, как они определены для целей Чикагской конвенции, и представляют собой либо планеры с установленными на них авиационными двигателями, либо вертолеты. В добавление к основной характеристике использования свойств воздуха в целях данного международного акта применен метод перечисления, используемый многими странами для определения понятия «воздушное судно».
Так, Закон ФРГ от 4 ноября 1968 г. «О воздушном сообщении» воздушными судами предписывал считать самолеты, вертолеты, дирижабли, планеры с винтовыми двигателями, свободные и привязные баллоны, бумажные змеи, парашюты, летательные аппараты, предназначенные для использования воздушного пространства, в частности космические суда, ракеты и подобные им летательные объекты. Законодательные акты Англии, регулирующие вопросы авиации (Акт о гражданской авиации 1949 г., Акт о воздушных корпорациях 1949 г.), в определение понятия «воздушное судно» включали все баллоны (привязные и свободные), воздушные змеи, планеры, дирижабли и летательные аппараты. Представляется, что перечисление как основа казуального метода всегда чревато серьезным недостатком — оказаться неполным.
В советском законодательстве термин «воздушное судно» употреблялся в первом кодифицированном акте, регламентирующем воздушные передвижения, — Декрете СНК от 12 января 1921 г. «О воздушном передвижении над территорией РСФСР и ее территориальными водами». Воздушный кодекс СССР 1935 г., а вслед за ним и Воздушный кодекс СССР 1961 г. не содержали определения понятия «воздушное судно», но устанавливали, что к гражданским воздушным судам относятся все летательные аппараты (как легче, так и тяжелее воздуха), за исключением летательных аппаратов, входящих в состав Вооруженных Сил СССР. Воздушный кодекс СССР 1983 г. для его целей определял воздушное судно как летательный аппарат, поддерживаемый в атмосфере за счет его взаимодействия с воздухом, отличного от взаимодействия с воздухом, отраженным от земной поверхности.
Согласно ч. 1 ст. 33 Воздушного кодекса РФ регистрации подлежат воздушные суда, предназначенные для выполнения полетов. Однако предназначенность для выполнения полетов является самостоятельным критерием отнесения летательного аппарата к понятию «воздушное судно». Ведь как справедливо заметил М.М. Волков, понятие «летательный аппарат» шире по своему содержанию, чем понятие «воздушное судно», поскольку включает в себя и авиационные модели, воздушные змеи и т.д. Поэтому в качестве определяющего признака воздушного судна как одного из видов летательных аппаратов необходимо признать его предназначение для воздушных перевозок лиц и грузов, а также использования в иных целях, указанных в ст. 4 Воздушного кодекса СССР 1935 г.
М.В. Абрамова в дополнение к «предназначенности к полетам» обращает внимание на такой признак воздушного судна, как годность к перемещению в воздушном пространстве, однако ею же он и опровергается в связи с тем, что «если исходить из элемента годности, то аппарат (хотя и предназначенный к полетам) из-за своего дефективного состояния (в момент его нахождения в неисправном состоянии) не мог бы считаться воздушным судном, что было бы неоправданно».
С использованием названных критериев данным автором предлагается следующее определение: «Воздушное судно — летательный аппарат, поддерживаемый в атмосфере за счет взаимодействия с воздухом, отличного от взаимодействия с воздухом, отраженным от поверхности земли или воды, и предназначенный для транспортировки по воздуху лиц или грузов между пунктами земной поверхности».
Предложенное определение ограничивает цель эксплуатации воздушного судна транспортировкой пассажиров и грузов, однако авиация используется и для проведения опытно-конструкторских, экспериментальных, научно-исследовательских работ, испытаний авиационной техники (экспериментальная авиация), а также для осуществления военной, пограничной, милицейской, таможенной и другой государственной службы, выполнения мобилизационно-оборонных задач (государственная авиация).
В связи с наличием проблемы делимитации надземного пространства, созданием аэрокосмических объектов (статус и режим полетов которых неоднозначен) учету подлежит критерий цели полета, определяемой для воздушных судов типа «Земля — Земля», в отличие от «Земля — орбита», присущей космическим объектам.
Анализируя предложенные дефиниции, попытаемся дать максимально исчерпывающее определение: воздушное судно — летательный аппарат, поддерживаемый в атмосфере за счет взаимодействия с воздухом, отличного от взаимодействия с воздухом, отраженным от поверхности земли или воды, предназначенный для транспортировки между пунктами земной поверхности в целях выполнения работ и оказания услуг.
Используя понятия «морское судно» и «судно внутреннего плавания», законодатель разделяет водный транспорт, не предлагая, однако, ни легальных определений, ни отличительных признаков судов. В основных отраслевых законодательных, а также подзаконных нормативных актах, регламентирующих отношения в сфере судоходства и мореплавания, встречаются трактовки термина «судно», которые по своему содержанию не являются идентичными.
Согласно ст. 3 КВВТ РФ судном признается самоходное или несамоходное плавучее сооружение, используемое в целях судоходства, в том числе судно смешанного (река — море) плавания, паром, дноуглубительный и дноочистительный снаряды, плавучий кран и другие технические сооружения подобного рода.
Внутренние водные пути Российской Федерации — естественные или искусственно созданные федеральные пути сообщения, обозначенные навигационными знаками или иным способом и используемые в целях судоходства (ст. 3 КВВТ РФ). Перечень внутренних водных путей согласно п. 1 ст. 7 КВВТ РФ утвержден распоряжением Правительства РФ от 19 декабря 2002 г. N 1800-р.
Согласно ч. 1 ст. 7 КТМ РФ судном является самоходное или несамоходное плавучее сооружение, используемое в целях торгового мореплавания. При этом правила КТМ РФ распространяются на: морские суда во время их плавания как по морским путям, так и по внутренним водным путям (если иное не предусмотрено международным договором Российской Федерации или законом); суда внутреннего плавания, а также суда смешанного (река — море) плавания во время их плавания по морским путям, а также по внутренним водным путям при осуществлении перевозок грузов, пассажиров и их багажа с заходом в иностранный морской порт, во время спасательной операции и при столкновении с морским судном (ч. 1 ст. 3).
Легальное отграничение морского судна от судна внутреннего плавания объясняется рядом отличий правового регулирования их оборота, заложенных еще в период зарождения судоходства, связанных с «отсутствием достаточного уровня развития техники и средств защиты от морских опасностей, повлекших появление ряда особых правовых институтов, не свойственных… речному судоходству».
В технической и юридической литературе, освещающей проблемы судоходства, учеными разных исторических периодов предпринимались попытки толкования терминов «судно», «морское судно».
Е.В. Михаэлис дает следующее определение: «Морским, или, что то же, мореходным, торговым судном, по русскому законодательству, признается всякое парусное или приводимое в движение механической силой судно, предназначенное для мореплавания, с коммерческой целью перевозки грузов или пассажиров и внесенное при этом в корабельный список одного из русских портов».
К числу морских судов автор также относит суда, занимающиеся мореходными промыслами, за исключением любительских, яхт-клубских, служебных, спасательных и учебных судов. Г.Ф. Шершеневич, определяя понятие «морское судно», пишет, что «закон наш говорит о мореходном торговом судне», которое «представляет собой сооружение, способное держаться и передвигаться по воде и предназначенное служить средством осуществления морского промысла». К судам морским относятся торговые, «или иначе купеческие», суда, суда, «занимающиеся промыслом, не подходящим под понятие торговли, как рыболовные, китоловные суда».
Из понятия мореходных торговых судов автор исключает военные, учебные, служебные и спасательные суда. Г.Ф. Шершеневич, анализируя признаки морского судна, приходит к выводу, что от судов речных их нельзя отличить по размеру, так как «речное сообщение… выдвинуло пароходы, по размеру своему мало уступающие, а часто превосходящие морской тип»;
по устройству судна, «потому что самые разнохарактерные типы встречаются как на море, так и на внутренних водах»;
по признаку действительного пользования, в связи с тем, что «судно может совершать рейсы то по морю, то переходить к речному сообщению», данный признак непригоден и в случае, если «юридический вопрос, относящийся к судну, возбуждается тогда, когда оно не начало плавать. Тогда приходится обращаться к исследованию того, какое назначение предполагалось дать судну».
По мнению М.Я. Алферьева, «термином «корабль», или в более общем смысле «судно», определяется техническое средство флота, способное плавать и перемещаться по воде и предназначенное для какого-либо транспортного или тактического назначения». Далее автор говорит о том, что судам (морским, озерным и речным) как сложным инженерным плавающим сооружениям в той или иной мере должны быть присущи мореходные качества, обеспечивающие способность: безопасно плавать по воде — плавучесть, остойчивость, непотопляемость, плавность качки; эффективно перемещаться — ходкость, поворотливость и устойчивость на курсе.
Зарубежное законодательство в области мореплавания и судоходства также не является примером выделения общих критериев, позволяющих создать конструкцию универсальной дефиниции «судно», с последующим выделением видовых качеств морского судна и судна внутреннего плавания. Так, согласно Canada Shipping Act (1 ноября 2001 г.) судно (vessel) означает лодку, корабль или судно, сконструированное, используемое или годное к использованию исключительно или частично для передвижения в воде, на воде, через воду или непосредственно над водой, независимо от наличия или отсутствия двигателя, включая строящееся судно.
Merchant shipping act Южно-Африканской Республики (27 июня 1951 г.) «судно» (ship or vessel) трактует как любой вид судна, используемого в перемещении по воде, самоходное или несамоходное, включая: баржу, лихтер или иное плавучее основание; сооружение, способное к самостоятельному передвижению или приводимое в движение, а также способное к перемещению в качестве юридического лица от одного места к другому; суда с динамическими принципами поддержания.
Исследование норм международного права также не дает четкого представления о понятиях «морское судно» и «судно внутреннего плавания» в связи с тем, что в международных договорах и конвенциях термин «судно» либо не раскрывается, либо его определение исходит из целей данного нормативного акта.
Для целей МППСС-1972 слово «судно» означает все виды плавучих средств, включая неводоизмещающие суда и гидросамолеты, используемые или могущие быть использованными в качестве средств передвижения по воде. А.П. Яскевич и Ю.Г. Зурабов понятие «судно» применительно к МППСС-1972 формулируют как «любое самоходное или несамоходное плавучее средство или сооружение, передвигающееся по воде».
Согласно Конвенции об условиях регистрации судов термин «судно» для ее целей означает любое самоходное морское судно, используемое в международной морской торговле для перевозки грузов, пассажиров или того и другого, за исключением судов валовой вместимостью менее 500 регистровых тонн. Для целей Международной конвенции о гражданской ответственности за ущерб от загрязнения нефтью «судно» означает любое морское судно или плавучее средство любого типа, фактически перевозящее нефть наливом или в качестве груза.
Согласно Конвенции о регистрации судов внутреннего плавания «к судам приравниваются: глиссеры, паромы, а также землечерпалки, подъемные краны, элеваторы и все плавучие средства или приспособления подобного рода». Согласно Страсбургской конвенции об ограничении ответственности во внутреннем водном судоходстве (КОВС) термин «судно» означает судно внутреннего плавания и охватывает глиссеры, паромы и маломерные суда, однако не охватывает суда на воздушной подушке. К судам приравниваются землечерпалки, подъемные краны, подъемники и все другие аналогичные плавучие передвижные механизмы и установки.
В Европейском соглашении о международной перевозке опасных грузов по внутренним водным путям (ВОПОГ) «судно» означает судно внутреннего плавания и морское судно. Применительно к Конвенции о гражданской ответственности за ущерб, причиненный при перевозке опасных грузов автомобильным, железнодорожным и внутренним водным транспортом (КГПОГ), термин «судно» означает любое водное транспортное или плавучее средство любого типа, не являющееся морским самоходным или несамоходным транспортным средством.
Таким образом, в приведенных международных правовых актах определение термина «судно» отличается как текстуально, так и различным подходом к кругу объектов, включенных в данное понятие.
Обращение к истории отечественного законодательства говорит о том, что законодатель очень осторожно меняет сложившиеся правовые традиции. Кодекс торгового мореплавания СССР 1929 г. не содержал определения понятия «судно», а ст. 1 Кодекса классифицировала морские суда в зависимости от целей их использования.
Кодекс торгового мореплавания СССР 1968 г. понятие «судно» определял как «самоходное или несамоходное плавучее сооружение, используемое: для перевозки грузов, пассажиров, багажа и почты, для рыбного или иного морского промысла, добычи полезных ископаемых, спасания судов, терпящих бедствие на море, буксировки других судов и иных плавучих объектов, производства гидротехнических работ или подъема затонувшего в море имущества;
для несения специальной службы (для охраны промыслов, санитарной и карантинной служб и т.п.); для научных, учебных и культурных целей;
для спорта; для иных целей» (ст. 9). Устав внутреннего водного транспорта Союза ССР 1955 г., как и Устав внутреннего водного транспорта СССР 1930 г., не содержал определения термина «судно», хотя оперировал такими понятиями, как «судно внутреннего плавания» и «морское судно».
Анализ предложенных дефиниций позволяет сделать следующие выводы относительно определения понятий «судно внутреннего плавания» и «морское судно».
В связи с тем что нормативные акты, регулирующие те или иные отношения в области мореплавания и судоходства, определяют термин «судно», опираясь на цели своего издания, и включают в данное понятие различные плавучие объекты, наличие которых определяет полноту регулирования заданных отношений, создание единой универсальной дефиниции понятий «морское судно» и «судно внутреннего плавания» не представляется возможным.
В российском праве понятия «морское судно» и «судно внутреннего плавания» являются видовыми в составе родового — «судно», характерным техническим критерием которого является плавучесть сложного инженерного сооружения, независимо от того, самоходным оно является или нет. Раскрывая содержание данного критерия, приходим к выводу,
что, во-первых, судно — это сооружение, т.е. «искусственно и целенаправленно созданный объект, творение рук человеческих, а не какой-нибудь предмет естественного происхождения…», оказавшийся в водном пространстве Российской Федерации.
Во-вторых, судно — это сооружение плавучее, т.е. специально предназначенное для плавания. М.Я. Алферьев определял плавучесть корабля как «способность плавать по определенную ватерлинию, неся на себе все положенные ему грузы», и относил ее к «основным мореходным качествам корабля, которыми определяется возможность самого существования технических средств флота». Иначе термин «плавучесть» можно определить как «способность данного сооружения плавать независимо от того, является ли оно самоходным или нет».
В качестве юридического признака судна учеными выделяется его реальная связь с государством флага — как «неотъемлемого элемента, конституирующего понятие судна и его режим». Еще до принятия Женевской конвенции об открытом море 1958 г. и Конвенции ООН по морскому праву 1982 г., провозгласивших принцип реальной связи судов с государством флага, в юридической литературе высказывались мнения об учете данного принципа при определении судна.
Так, И.С. Реут считал, что «пока на судне флаг — оно судно, спущен флаг — судна нет» <47>. По мнению М.В. Абрамовой, именно юрисдикция и контроль государства над судами, плавающими под его флагом, «сообщают плавучему объекту качества судна». Используя названные критерии, М.В. Абрамова определяет морское судно как «самоходное или несамоходное плавучее сооружение, предназначенное для эксплуатации в морской среде, используемое или построенное для использования в целях торгового мореплавания, находящееся под юрисдикцией и контролем определенного государства и зарегистрированное в качестве морского судна в соответствующем судовом реестре и отвечающее требованиям, предъявляемым к судам».
Однако в национальном законодательстве данное положение весьма сомнительно в связи с тем, что право плавания под Государственным флагом Российской Федерации по общему правилу судно приобретает с момента регистрации его в одном из реестров судов Российской Федерации (ч. 3 ст. 23 КВВТ РФ, ч. 1 ст. 16 КТМ РФ). Согласно абз. 2 ч. 1 ст. 130 ГК РФ к недвижимым вещам относятся морские суда и суда внутреннего плавания, подлежащие государственной регистрации. Таким образом, законодатель подразумевает существование морского судна и судна внутреннего плавания еще до момента их государственной регистрации в соответствующем судовом реестре.
При этом необходимо учитывать, что государственная регистрация судов в соответствующем судовом реестре установлена лишь в отношении определенной категории свободных в обороте судов. Так, согласно ч. 1 ст. 34, ч. 2 ст. 3 КТМ РФ не подлежат регистрации в реестре судов Российской Федерации: военные корабли, военно-вспомогательные суда и пограничные суда, используемые для некоммерческой службы. Из-под действия КВВТ РФ выведены военные корабли, пограничные корабли, военно-вспомогательные суда и другие суда, находящиеся в государственной или муниципальной собственности и эксплуатируемые только в некоммерческих целях (ч. 3 ст. 1).
Международной доктриной, отечественным и иностранным законодательством в зависимости от функций судна и сферы его использования предлагались различные классификации. Так, Н. Мацунами предлагал деление судов на публичные и частные, подразумевая под первыми военные корабли и государственные некоммерческие суда, а под вторыми — торговые суда. Т.К. Томмен подразделяет суда на военные и невоенные, а последние, в свою очередь, на торговые и занятые некоммерческой деятельностью. Финский закон 1963 г. делит все суда на торговые и государственные, которые объединяют военные корабли и государственные некоммерческие суда. М.Я. Шептовицкий предлагал морские суда делить на морские торговые (коммерческие) суда и морские неторговые суда.
Таким образом, понятие «судно», содержащееся в ст. 3 КТМ РФ и ст. 3 КВВТ РФ, распространяется соответственно на морские суда, используемые в целях мореплавания, и на суда внутреннего плавания, используемые в целях судоходства, а правовые категории «морское судно» и «судно внутреннего плавания» являются родовыми, включающими в себя различные виды судов, объединенные общим признаком «назначение».
Так, Г.Ф. Шершеневич отмечал, что «признак назначения», не чуждый отечественному законодательству, позволяет разграничить морские суда и суда внутреннего плавания. По мнению М.Е. Ходунова, «единственным правовым признаком отличия морского судна от судна внутреннего плавания является наличие удостоверения Регистра Союза ССР на годность судна к плаванию по морю», при этом не имеет значения, в какой реестр (управления речного пароходства или управления морского торгового порта) внесено судно или в чьем ведении (речного или морского пароходства) находится судно.
Таким образом, морское судно как самоходное или несамоходное плавучее сооружение имеет своим назначением плавание по морю, а судно внутреннего плавания — эксплуатацию на внутренних водных путях Российской Федерации, соответствие и безопасность которых подтверждаются соответствующим органом технического наблюдения и классификации судов (ФГУ «Российский морской регистр судоходства», ФГУ «Российский речной регистр», ГИМС МЧС РФ, Федеральная служба по надзору в сфере транспорта).
Руководствуясь вышесказанным, опираясь на действующие нормы права, можно предложить следующие легальные дефиниции национального законодательства:
«судно внутреннего плавания» — самоходное или несамоходное плавучее сооружение, предназначенное для использования по внутренним водным путям Российской Федерации, а также судно смешанного (река — море) плавания (если законом не предусмотрено иное);
«морское судно» — самоходное или несамоходное плавучее сооружение, предназначенное для использования в морской среде.
Значение амнистии определяется политическим и правовым ее значением как государственной акции гуманизма и милосердия, направленной на смягчение юридической участи лиц, подвергаемых ответственности и наказанию.
Осуществление амнистии в демократическом правовом государстве не может быть произвольным и беспредельным, оно должно сообразовываться с обязанностью государства признавать, соблюдать и защищать права и свободы непосредственно действующие, а также охранять нравственность, здоровье, права и законные интересы граждан, в том числе от преступных посягательств и злоупотреблений властью, обеспечивая законность, правопорядок и общественную безопасность, права и охраняемые законом интересы лиц, пострадавших от противоправных действий.
Осуществление амнистии, как указал Конституционный Суд РФ, должно быть согласовано с конституционными основами правового государства, включая приоритет и непосредственное действие Конституции РФ, запрет произвола, разделение властей, реализующих амнистию, законом, ответственность государства за неправомерные, в том числе ошибочные, действия государственных органов.
Это требует тщательного и системного исследования юридической природы амнистии как правового института, оснований, условий и механизма реализации амнистии, соотнесения объема применяемых амнистий с требованиями конституционной справедливости и законности.
Реализация юридического потенциала амнистии сдерживается отсутствием в Российской Федерации специального закона об общих условиях осуществления амнистии. В действующем конституционно-правовом пространстве нормативно-правовое регулирование амнистии осуществляется в форме постановлений Государственной Думы, весьма разнородных и разноречивых. Ввиду этого требуется принятие Федерального закона «Об амнистии», который бы определял содержательные и процессуальные параметры актов амнистии.
Амнистия в широком нормативно-правовом значении представляет собой межотраслевой юридический институт, включающий нормы конституционного, уголовного, уголовно-процессуального, уголовно-исполнительного и других отраслей права. Принципиальное единство этого института подтверждается его общим названием, которое воспроизводится всеми отраслями права, а также общими принципами действия, сохраняющимися на всех уровнях правового регулирования. Вполне можно говорить об интеграционном характере амнистии, имеющей своим источником законодательные акты разной правовой принадлежности.
В то же время ядром института амнистии выступают конституционно-правовые нормы, характеризующие амнистию как акт государственной власти, выражающий фундаментальные принципы российской государственности — милосердие и гуманизм.
Амнистия в своей политико-правовой природе — это в первую очередь конституционное явление, а уже затем — отраслевое. Нормы уголовного и иного текущего законодательства лишь развивают соответствующие положения Основного Закона, которые ими интерпретируются сообразно их конституционному смыслу. Амнистия реализуется в конституционно-правовом пространстве, как таковая она осуществляется вне уголовного права и процесса. Амнистия является не уголовно-правовым, а конституционно-правовым способом прекращения уголовного преследования и наказания.
Амнистия — это в первую очередь конституционно-правовой институт, регулирующий отношения, связанные с освобождением от ответственности и наказания (правовых последствий наказания) в соответствии с государственной волей.
Государственная Дума, объявляя амнистию, выражает прямой государственный интерес, реализует государственную конституционную политику в области взаимоотношений с личностью. Субъектом предоставления амнистии по существу выступает государство в целом — Российская Федерация, интерес который в отношениях амнистии Государственная Дума представляет. Принадлежность полномочия объявлять амнистию нижней палате российского парламента объясняется исторической традицией и политической необходимостью, связанной с представительным характером нижней палаты.
Исключительная государственная принадлежность амнистии, ее публично-правовое значение позволяют утверждать, что амнистия является важным показателем государственного суверенитета как самостоятельности, верховенства и независимости государственной власти, единственно полномочной отказываться от юридического преследования и юридической ответственности в интересах укрепления престижа и безопасности государства.
Вопреки укоренившемуся в юридической науке убеждению, амнистия как деятельность по освобождению от ответственности и наказания лежит в области не уголовной, а именно конституционно-правовой политики, выражающей основополагающие принципы правового государства в области взаимоотношений человека с обществом. Любая уголовная политика основывается на применении ответственности и наказания, интенсивность которых может лишь характеризовать степень либеральности этой политики.
Напротив, амнистия в любом ее качестве означает освобождение от ответственности и наказания и в этом смысле всегда противоположна уголовной политике государства, формально осуществляется вопреки ей. Уголовная политика основывается на неотвратимости наказания, в то время как амнистия его исключает. Амнистия отнюдь не является изъятием из общей уголовной политики или ее коррективом, в своем долговременном значении амнистия является результатом осмысленной и, как правило, обоснованной государственной конституционной политики, направленной на облегчение юридической участи лиц, подвергшихся ответственности и наказанию.
Анализ конституционно-правовой природы амнистии позволяет сформулировать следующее определение: амнистия представляет собой акт гуманизма и милосердия государства, направленный на освобождение от ответственности, наказания, в том числе его смягчение, устранение правовых последствий наказания, основанный на справедливости и соразмерности, а также балансе конституционных ценностей в области противодействия правонарушениям, согласованный с конституционной ответственностью государства за обеспечение общественной безопасности, прав и законных интересов граждан.
Распространение амнистии на уголовное преследование (т.н. аболиция) противоречит презумпции невиновности как важнейшему конституционному праву в области правосудия. Согласно Конституции РФ каждый обвиняемый в совершении преступления считается невиновным, пока его вина не будет доказана в предусмотренном федеральным законом порядке и установлена вступившим в законную силу приговором суда (ч. 1 ст. 49). Между тем прекращение уголовного преследования по амнистии равносильно признанию вины амнистируемого, поскольку амнистия считается нереабилитирующим основанием от ответственности и наказания.
Исходя из непреложности презумпции невиновности представляется, что амнистия не должна распространяться на стадии уголовного преследования, не должна применяться до вступления в силу уголовного приговора. При этом мы не исключаем случаи экстраординарного порядка, например необходимость обмена военнопленными, что имело место в современной России. Но подобное освобождение могло бы производиться в порядке помилования, которое следует распространить на привлечение к уголовной ответственности.
» title=»АМНИСТИЯ КАК ИНСТИТУТ КОНСТИТУЦИОННОГО ПРАВА»>
Амнистия традиционно рассматривается в качестве основания освобождения от уголовной ответственности и уголовного наказания. Не обращается внимания на то, что амнистия освобождает и от конституционно-правовой ответственности, являющейся самостоятельным видом юридической ответственности. Мерой конституционно-правовой (конституционной) ответственности является и временное лишение избирательных прав лиц, осужденных к лишению свободы (приостановление избирательных прав) (ч. 3 ст. 32 Конституции РФ). Если амнистия освобождает от лишения свободы, тем самым она снимает конституционные ограничения, связанные с отбыванием наказания в виде лишения свободы, в том числе освобождает от конституционной ответственности в виде ограничения избирательных прав.
Обладая исключительным правом объявления амнистии, Государственная Дума соответственно обладает и исключительным правом официального толкования актов амнистии. Обыкновенно акту амнистии в России сопутствует акт применения амнистии, в котором Государственной Думой разъясняются условия и пределы амнистии, что можно полагать официальным толкованием акта амнистии. Представляется, что право Государственной Думы аутентичного толкования постановлений об амнистии должно стать ее официальным полномочием, требующим законодательного закрепления.
Конституция РФ не позволяет ограничить амнистию лишь сферой уголовной ответственности (наказания). Конституционная формула амнистии, относящая объявление амнистии к полномочиям Государственной Думы, содержательно допускает и иные виды амнистии, имевшие место в России — административную, налоговую, дисциплинарную и др. Использование амнистии не может ограничиваться лишь сферой уголовного права, при конструировании института амнистии необходимо исходить из полноты гуманистической функции государства, того факта, что Конституция России не ограничивает амнистию какой-то конкретной сферой.
Существуют в то же время два обязательных требования реализации амнистии как юридического института — наличие отраслевых законодательных норм, допускающих амнистию, и принятие акта амнистии Государственной Думой. Последняя вправе принимать акты об амнистии в отношении лишь тех правонарушений, снятие ответственности (наказания) за которые по амнистии допускается в соответствии с федеральным законом. При этом различные виды амнистий не должны совмещаться, освобождение от налоговой амнистии автоматически не влечет освобождение от ответственности административной или уголовной, и наоборот.
Содержание амнистии не следует ограничивать только сферой уголовного права. При конструировании института амнистии необходимо исходить из полноты гуманистической функции государства, того факта, что Конституция России не ограничивает амнистию какой-то конкретной сферой.
Проблема реализации конституционного права собираться мирно, без оружия, проводить собрания, митинги, шествия и пикетирования прозвучала в Определении Конституционного Суда Российской Федерации от 2 апреля 2009 года N 484-О-П, которое было обнародовано в общедоступных правовых электронных базах данных в июле этого года.
Это решение, а также сопутствующее ему судейское Особое мнение повысили актуальность дискуссии, связанной с проблемой реализации права, гарантированного статьей 31 Конституции. Несмотря на различия в оценках оспоренной нормы, оба документа — решение Суда и Особое мнение — вряд ли стоит рассматривать как антагонистические. Не стоит этого делать по крайне мере в целях достижения более глубокого понимания тех правовых проблем, которые вытекают из названной конституционной статьи.
Избранный Судом вариант конституционного истолкования оспариваемой нормы Закона, нацеленный на исправление возможных пороков ее применения, нуждается в дальнейшем осмыслении, в том числе с учетом его критики, апеллирующей к нормам Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации», заключениям экспертов по данному делу, реалиям современного политико-правового процесса.
Анализ решения Суда и тех проблем, которые оно задевает, заставляет поставить как минимум три вопроса. Допустима ли возможность регламентации порядка реализации данного конституционного права путем корректировки органами публичной власти места и времени публичного мероприятия? В какой мере напряженность в отношении реализации данного конституционного положения порождена нормой закона как формально-определенного правила, исходящего от законодателя? Каковы возможности конституционного правосудия по сокращению конфликтного поля, возникшего вокруг оспоренной нормы Закона?
Статья 31 Конституции непосредственно не указывает на возможность законодателя вводить условия реализации предусмотренного в ней права. Единственное условие, которое введено в самой Конституции, выражено фразой «мирно, без оружия», однако отсутствие оговорок об участии законодателя в урегулировании порядка осуществления конституционного права, разумеется, не означает невозможность его установления. Это относится и к другим положениям Конституции, в частности к статье 32, которая закрепляет право каждого избирать и быть избранным. Реализация этого права регламентируется избирательным законодательством. Данное обстоятельство, кстати, воспринимается как само собой разумеющееся и не вызывает каких-либо возражений.
Но не в этом, конечно, состоит обоснование необходимости участия законодателя в реализации конституционных предписаний. Принятие закона обусловливается необходимостью обеспечения эффективного и реального действия права, зафиксированного в Конституции, при котором его реализация будет гармонизирована с действиями по пользованию иными правами и исполнением конституционных обязанностей. Не исключена в этом случае и регламентация ограничительного характера, если это диктуется целями, указанными в части 3 статьи 55 Конституции.
Формы реализации права граждан собираться могут иметь неполитический характер (стихийное ликование по поводу победы спортивной команды) или, наоборот, носить черты публичных мероприятий социально-политической направленности, виды которых прямо перечислены в конституционной норме (собрания, митинги, демонстрации, шествия, пикетирования). Очевидно, что последние, претендуя на влияние в отношении процессов управления обществом, не могут находиться вне рамок закона. Властные структуры, управляющие обществом по его мандату, формируются через свободные выборы.
После их окончания властный потенциал названных органов может и должен испытывать воздействие со стороны общественного мнения, формируемого через право граждан собираться. Это предопределяется положением Конституции, провозглашающим Российскую Федерацию демократическим государством (ст. 1). Однако для реализации данного права недостаточно гражданам быть мирно настроенными и не иметь при себе оружия.
Очевидно, что если сама власть формируется через закон, то и формы воздействия на нее не могут быть вне законодательной регламентации, которая вместе с тем не может блокировать данное право. В обычных условиях, а тем более в условиях увеличения сроков легислатуры высших государственных органов, несоразмерные ограничения права на собрания снижали бы контрольные возможности общества по отношению к власти. Между тем такие возможности — непременный атрибут демократии. В этом смысле исключительную конституционную ценность права собираться мирно, без оружия трудно переоценить.
Представляется очевидным, что законодатель вправе вводить обоснованные условия реализации права, закрепленного в статье 31 Конституции, которые обязательны для исполнения. Данные мероприятия уже в силу своей публичности предполагают «присутствие государства». Принцип «присутствия государства» выделяется специалистами как основной при выстраивании законодательного регулирования права граждан собираться мирно, без оружия. Выделяя среди возможных запретов, включаемых в регулирование права свободно собираться, два вида — категорические и технические, специалисты определяют различие между ними по критерию устранимости.
К первым можно отнести перечни мест, прямо поименованные в Законе: запрещаются публичные акции вблизи судебных органов, резиденции Президента России, военных и стратегических объектов. Предусмотренный в Законе перечень может быть сужен или расширен. Состав позиций перечня может подвергаться конституционному контролю по обращениям в Конституционный Суд с точки зрения его обоснованности. Однако большую опасность с точки зрения правовой определенности и, как следствие, рисков злоупотреблений правом (как со стороны «присутствующего государства», так и со стороны организаторов публичных акций) несут нормы, предлагающие технические условия реализации права. Именно такая норма стала предметом обращения в Конституционный Суд.
Данная норма предполагает необходимость согласования места и времени проведения публичной акции, если место и время, заявленные организаторами, отклоняются властями. В Особом мнении к решению Суда, со ссылкой на доклад Уполномоченного по правам человека в РФ, констатируется наличие фактов применения оспариваемой нормы для целей блокирования публичных мероприятий оппозиционного характера.
Правда, очевидно, не все такие мероприятия подвергаются фактическим ограничениям, а только те, которые воспринимаются (возможно, мнимо) как переходящие от несогласия с органами публичной власти к отрицанию ее легитимности, возможности любого сотрудничества с ней и, что более существенно, к изменению основ конституционного строя. Для объективности нужно отметить, что оппозиционные мероприятия все же пробивают себе дорогу. Это подтверждает рубрика «Акции протеста» интернет-сайта КПРФ, где выложено много информации о митингах, посвященных, например, требованиям отмены ЕГЭ или отставки отдельных губернаторов.
Однако если данная норма применяется для целей блокирования публичных мероприятий, то эта практика, конечно же, идет вразрез не просто с ее конституционным, но и аутентичным смыслом, как нормы, содержащей технический, а значит, преодолимый запрет. Конституционный Суд в своем решении ясно указал, что публичный орган власти не может запретить мероприятие на основе данной нормы.
Он может лишь предложить иной вариант места и времени, такое предложение должно соответствовать нормативным характеристикам нормы Закона, а именно:
1) публичное мероприятие должно быть свободным от внешнего давления;
2) оно предполагает формирование мнений (а не просто их провозглашение) ;
3) установление обратной связи между участниками акции и ее адресатами.
Изменение места и времени публичного мероприятия допустимо, если это не препятствует достижению правомерных целей публичного мероприятия. В связи с этим в решение Суда включена принципиальная оговорка — это должен быть вариант места и времени адекватного социально-политического значения.
Данный тезис Суда поддерживается в заключениях экспертов, запрошенных в рамках предварительного изучения жалоб. Если публичная власть предлагает такое место и время, а организатор проявляет готовность сотрудничать, то нет оснований для возникновения конфликтного поля; «критериями при согласовании должны выступать: обоснованность, равенство, компромисс».
Специалисты по конституционному праву не без оснований говорят о том, что эксцессы, допускаемые при проведении публичных мероприятий, порождают подозрительное отношение публичной власти к ним. «Чем выразительнее протекают такие эксцессы, тем дольше удерживается такая подозрительность».
В определенной мере можно говорить о том, что такая подозрительность формирует охранительные инстинкты «присутствующего государства», накладывает негативный отпечаток на формирующуюся конституционную культуру, становясь аномальной чертой конституционной психологии российского общества. Ситуация усложняется тем, что такие тенденции предопределяются влиянием исторического опыта. Опыта, при котором публичные акции, отрицающие легитимность публичной власти, оцениваются как нечто деструктивное, способное в своем развитии утратить способность к самоконтролю и привести к общественным потрясениям.
Здесь следует заметить, что недоверие к тем или иным конституционным демократическим институтам не является чем-то уникальным, свойственным только нашей стране, такое встречается и в иных странах. Во Франции, где догмат воли народа доведен до абсолюта, важнейшие вопросы жизни страны решаются через референдум (как известно, посредством референдума во Франции была «провалена» Европейская конституция). Что касается закона, то, будучи воплощением воли народа, опосредованной через парламент, он, после вступления в силу, не подлежит конституционному контролю.
В Германии же мы наблюдаем иную картину. Немецкая правовая доктрина с недоверием относится к институту референдума. В 30-е годы прошлого столетия во многом именно посредством этого института немецкая государственность трансформировалась в Третий рейх. В связи с тем же историческим опытом не полным доверием пользуются и законы, вступившие в силу и введенные в действие: в отличие от Франции, немецкий орган конституционного контроля наделен широкими полномочиями в отношении таких актов. Конституционный Суд ФРГ вправе признать акты парламента не соответствующими Основному Закону, чем занимается весьма активно последние 50 лет.
Но вернемся к праву на собрания. И здесь исторический опыт неодинаков. В странах англосаксонской правовой культуры фактор митингов не имеет критического значения в смысле резкого изменения политического климата. В этой связи вспоминается исторический факт, когда «решительно настроенные» митингующие Лондона разошлись по домам из-за дождя. Другое дело во Франции, где политические акции регулярно приводят если не к баррикадам, то к серьезным социальным волнениям.
Особенность же российской правовой культуры, как известно, не в скорости политической воспламеняемости общества, а в непредсказуемости последствий последующей за этим «быстрой езды». Публичные протестные акции радикального характера рассматриваются как фактор риска для существования весьма тонкой грани, отделяющей состояние относительного общественного согласия, достигаемого, как правило, с огромным трудом, от общественного хаоса, куда общество втягивается столь же быстро, сколь медленно выходит. При этом выход из хаоса дается ценой огромных и часто невосполнимых потерь. Подтверждением тому служит опыт российских смут, революций, гражданских войн.
Но эта особенность — хрупкость общественного согласия — проявляется не только на макроуровне. Это специфика, идущая снизу, укорененная в народных генах. Весьма ярко отмеченную особенность демонстрирует одна из сцен этнографического романа А. Мельникова-Печерского «В лесах».
Потерявшиеся в лесу путники-староверы (зажиточные крестьяне-тысячники) встречают артель лесорубов-никониан, которых они просят за щедрую плату показать дорогу к ближайшему селу. Но неожиданно простая задача оказывается до абсурда тяжелой — артели нужно определить именно справедливую (в понимании артельных людей) плату за услугу проводника (она не может быть больше того дохода, который недополучит артель от временного отсутствия работников). Далее, задача усложняется выбором провожатых, которые определяются жребием. Когда же жребий падает на артельного «старшего», то избрание временного вожака становится новым препятствием, которое также преодолевается бросанием жребия.
Наконец, проблема решена, проводник выбран: «Теперича, как до истинного конца дотолковались, сомненья промеж нас никакого не будет — объясняет вожак артели: «А не разберись мы до последней нитки, свара, пожалуй, в артели пошла бы. У нас все на согласе, все на порядках…» «Старший» поясняет, что деревенская артель создается с огромным трудом, через многомесячные бестолковые ссоры, доходящие до драк. Именно в этом причина столь бережного отношения к «артельному согласу», который охраняется строгим соблюдением неписаных норм «артельного порядка», какими бы бестолковыми они ни казались со стороны. Все хорошо понимают, что, если «соглас» нарушить, договориться снова будет очень сложно.
С точки зрения этих особенностей российской правовой культуры, если признавать за ними реальный, обусловленный историческим опытом характер, следует оценивать и потенциал утверждаемых Конституцией «гражданского мира и согласия». Названные конституционные ценности (наряду с правами человека и гражданина и демократической основой государства) многонациональным народом России не просто осознаются, признаются и т.п., а именно утверждаются (преамбула). Уже само по себе данное обстоятельство позволяет рассматривать «гражданский мир и согласие» как находящиеся на вершине иерархии конституционных ценностей.
Однако, конечно же, никакие культурные особенности не могут с правовой точки зрения браться в обоснование такого применения части 5 статьи 5 Федерального закона «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях», которое не отвечает его конституционному, а тем более аутентичному смыслу. Публичный орган вправе предложить изменение места и (или) времени его проведения лишь в исключительных случаях. Такие случаи, как указал Конституционный Суд, объективно не могут быть ограничены закрытым перечнем: среди них необходимость сохранения бесперебойного функционирования жизненно важных объектов инфраструктуры, обеспечение безопасности граждан и иные подобные причины.
Представляется, что главное в преодолении напряженности в рассматриваемых отношениях — это не формализация перечня подобных причин, а их реальность и убедительность. Только при этом условии предложение органа публичной власти может рассматриваться как «мотивированное» в конституционном значении данного термина. Принципиально важно правовыми средствами добиться недопущения злоупотреблений органов публичной власти, которые выражаются в использовании нормы в целях, далеких от тех, для которых она предназначена.
Не менее значительный фактор эскалации конфликтного поля вокруг рассматриваемого права состоит в провоцировании неправомерного поведения публичной власти встречными злоупотреблениями инициаторов публичных акций. На вероятность такого злоупотребления и их примерные формы указывали эксперты данного дела: уведомление о проведении акции «в то же время и в том месте, которые согласованы с организаторами другого, в том числе альтернативного или противоположного по своим требованиям, мероприятия». Подлинной целью соответствующего уведомления может быть публичная (политическая) дискредитация власти и (или) дестабилизация общественного порядка.
Правильным представляется тезис о том, что «законодатель обязан учитывать вероятность злоупотреблений правом в отношениях по обеспечению возможностей конституционного правопользования как со стороны публичной власти, так и правообладателей и обеспечивать технически возможное нормативное противодействие таким злоупотреблениям». К этому же призывает и доклад Уполномоченного по правам человека в Российской Федерации, в котором указывается на недостаточную технологичность Федерального закона «О собраниях, митингах, демонстрациях, шествиях и пикетированиях».
При отсутствии законодательных механизмов противодействия злоупотреблениям в данной сфере отношений их роль на практике начинают выполнять иные нормы, которые для этого изначально не предназначены. Такой способ реагирования органов власти на законодательный пробел довольно часто встречается в практике. Например, в сфере таможенного регулирования нечто подобное наблюдается в отношении проблемы взыскания таможенных платежей с неосторожных приобретателей транспортных средств.
Для этого некоторые положения Таможенного кодекса РФ как бы вырываются правоприменителем из контекста, им придается смысл, который противоречит их аутентичному смыслу (данная ситуация имела место в отношении части 5 статьи 352 Таможенного кодекса РФ; ситуация получила развернутую критическую оценку Конституционного Суда Российской Федерации в Определении от 5 февраля 2009 г. N 248-О-П). Это один из примеров. Если бы не формат данной статьи, немало таких примеров можно было бы привести из налогового, бюджетного и других публично-правовых отраслей. Подобный феномен замещения пробелов отмечен в литературе по теории права.
При подобных характеристиках причин напряженности вокруг конституционного права собираться мирно, без оружия предметом конституционной проверки становится уже не сама оспариваемая норма как воплощение воли законодателя, а правоприменительная практика, которая с этой волей никак не связана. В этом случае Конституционный Суд, если жалобы были приняты к рассмотрению, был бы вынужден под прикрытием нормы проверять смысл, который ей придается.
При таком развороте это уже был бы не учет правоприменительной практики при оценке нормы как требование при принятии решения Конституционного Суда (ст. 74 ФКЗ о КС), а исключительно проверка такой практики. Между тем действующая модель конституционного правосудия, в отличие от Закона о Конституционном Суде РСФСР от 6 мая 1991 г., не предполагает проверку конституционности «обыкновений правоприменительной практики». Таким образом, оптимальным и верным, то есть лишенным процессуальных натяжек, все же следует признать вариант конституционно-правового истолкования оспариваемой нормы, к этому же склонялись и некоторые эксперты по делу.
И здесь не следует оценивать как ошибочную позицию Конституционного Суда о возложении на суды общей юрисдикции бремени по урегулированию конфликтов, возникающих в связи с корректировкой места и времени проведения публичных мероприятий. В то же время необходимо согласиться с предложениями ряда экспертов по совершенствованию процедуры разрешения таких споров путем четкой регламентации сроков рассмотрения дел по аналогии с избирательными спорами.
Следует также присоединиться и к мнению о необходимости установления мер за выявление фактов злоупотреблений со стороны органов публичной власти. В любом случае даже в отсутствие необходимых изменений законодательного регулирования судебная власть не вправе упрощенно подходить к рассмотрению дел, то есть без содержательного анализа действительных причин недостижения согласия в отношении корректировки места и времени публичных мероприятий.
В силу статьи 18 Конституции права и свободы человека и гражданина обеспечиваются правосудием, а потому именно суды, действующие на основе принципов самостоятельности, справедливого, независимого, объективного и беспристрастного правосудия, с учетом многообразия фактических обстоятельств в конкретных ситуациях и на основе конституционного истолкования оспариваемой нормы, обязаны выправлять дефекты ее применения.
В данном случае более чем оправданным было бы избрание судами стратегии судейского активизма, что практикуется в других правопорядках при обнаружении системных недоработок законов, приводящих к ограничениям прав и свобод граждан. Насколько готова судебная власть на современном этапе к решению этой задачи и что нужно сделать, чтобы добиться улучшений в данном направлении, — это вопрос, требующий отдельного рассмотрения.
Реализация международного договора является важнейшей стадией всего договорного процесса, это, естественно, не исключает значения и других стадий, в частности разработки проекта договора, заключения договора и т.д. «Международные договоры, — писал В.П. Даневский, — заключаются для того, чтобы быть исполняемы добросовестно».
Если вступивший в силу международный договор не реализуется или реализуется не должным образом, то и социально полезного результата такой договор не приносит или же его эффект гораздо меньше, чем мог бы быть при должном выполнении условий договора. По мнению Г.И. Курдюкова, реализация норм является средством достижения социального результата. В свою очередь, Л.Х. Мингазов совершенно справедливо считает, что «реализация — одна из основных предпосылок эффективности международно-правовых принципов и норм». Реализация международных договоров зависит от многих условий, в том числе политических, экономических, идеологических, правовых и т.д.
«Следует, прежде всего, подчеркнуть, — писал Ф.И. Кожевников, — что сознание необходимости свято соблюдать заключенные международные договоры было искони присуще русскому народу».
Основным международно-правовым актом, регулирующим процесс заключения, действия и прекращения договоров между государствами, является Венская конвенция о праве международных договоров 1969 г. (далее — Венская конвенция). Она подробным образом не регулирует вопросы реализации международных договоров.
Вместе с тем в ней содержатся некоторые важные положения, касающиеся выполнения международных договоров. В частности, «каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно выполняться» (ст. 26), «участник не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения им договора» (ст. 27) и др. Относительно совершенствования международно-правовой базы, относящейся к выполнению международных договоров, вполне обоснованно мнение профессора О.Н. Хлестова, который считает, что надо усилить контроль за выполнением международных договоров с помощью международных механизмов и совершенствования их деятельности.
Необходимо разработать дополнительный протокол к Венской конвенции, специально посвященный контролю за выполнением договоров с учетом практики применения Венской конвенции. Мы согласны с Б.И. Осмининым, который считает, «что международное право, обязывая государства соблюдать международные договоры, налагает обязательство, нацеленное на результат, а не на средства его достижения.
Государства в целом свободны в установлении порядка и выборе способов реализации международных договорных обязательств». Естественно, эти способы и принимаемые меры не должны выходить за рамки международного права и наносить ущерб третьим, т.е. не участвующим в договоре государствам.
В связи с тем что международное право не предрешает всех вопросов, связанных с выполнением международных договоров, то они должны быть урегулированы во внутригосударственном праве или соответствующей практике государственных органов. Отметим, что законы о международных договорах приняты во всех государствах — участниках СНГ. Однако в большинстве своем указанные законы регулируют преимущественно процедуры заключения, действия и прекращения международных договоров, а вопросы реализации международных договоров в этих законах практически не отражены.
В этом отношении не является исключением и Федеральный закон от 15 июля 1995 г. N 101-ФЗ «О международных договорах Российской Федерации», так как, определяя преимущественно процедуру заключения международных договоров, Закон не уделяет должного внимания их реализации.
Рассмотрение вопросов реализации международных договоров РФ целесообразно начать с Конституции РФ. Часть 4 ст. 15 Конституции РФ устанавливает: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора».
Указанная конституционная норма имеет очень большое значение для российского права, правотворческого и правоприменительного процессов. Однако для реализации международных договоров этого конституционного положения недостаточно. Введение норм международного права в правовую систему государства и установление их приоритетного применения в случае коллизии с законами еще не предрешают вопроса об их добросовестном и эффективном выполнении.
Так, в советских конституциях вообще не предусматривалось введение норм международного права в национальную правовую систему, что не мешало эффективному выполнению международных обязательств. «История советского права, — пишет Г.В. Игнатенко, — свидетельствует о добросовестном отношении Советского государства к взятым на себя международным обязательствам по совершенствованию законодательных актов, их согласованию с международными договорами СССР».
Конституция РФ устанавливает основные направления для выполнения международных договоров РФ органами государственной власти, вместе с тем, кроме Конституции РФ, для выполнения международных договоров огромное значение имеют законы и подзаконные нормативно-правовые акты. К таким актам следует отнести: кодексы, федеральные законы, указы Президента РФ и постановления Правительства РФ, акты министерств и ведомств.
Особую роль играют решения судов, которые занимают отдельное место в механизме выполнения международных обязательств государства. Однако правовые основания реализации международных договоров в РФ не исчерпываются нормативными правовыми актами федерального уровня и находят свое воплощение в законодательстве субъектов РФ.
Реализацию международных договоров часто обозначают термином «имплементация». Этот термин прочно укоренился в доктрине международного права как в отечественной, так и зарубежной, а также в практике государств (от англ. implementation — осуществление, проведение в жизнь, выполнение, реализация).
Имплементация международных договоров представляет собой деятельность государства в лице его уполномоченных органов, направленную на реализацию обязательств, вытекающих из этих международных договоров.
О.И. Тиунов рассматривает имплементацию международных договоров как в узком, так и в широком смысле. В узком смысле имплементация связана с обязанностью государства принять внутригосударственные меры по созданию и обеспечению правовых механизмов реализации норм международного права. В широком смысле имплементация — это не только работа по совершенствованию законодательства государства, созданию каких-то новых норм, но также и меры организационно-распорядительного характера, которые обязано предпринять государство.
На наш взгляд, такой подход представляется вполне обоснованным. Рассматривать имплементацию возможно и в широком, и в узком смысле. Имплементация включает в себя весь спектр необходимых действий и мероприятий, направленных на реализацию международных обязательств государства. Хотя это не исключает и более узкого подхода к понятию «имплементация». Все зависит от содержания конкретного международного договора, особенностей обязательств, вытекающих из него, политико-правовой системы государства, состояния законодательства, системы государственных органов, правовых обычаев и традиций и т.д.
Традиционно имплементацию международных договоров рассматривают применительно к сфере международных и внутригосударственных отношений. Характерной тенденцией является то, что большое значение ученые-правоведы придают именно внутригосударственной сфере при реализации международных договоров. Авторы Курса международного права отмечают, что решение проблемы эффективности международного права сегодня следует искать в значительной мере во внутригосударственной сфере. С.Ю. Марочкин также исходит из того, что значительная часть норм международного права реализуется на внутригосударственном уровне. А это, в свою очередь, определяет необходимость проведения целой системы правотворческих и правоприменительных мероприятий по выполнению норм международного права на национальном уровне.
В настоящей статье мы рассматриваем реализацию международных договоров РФ в сфере внутригосударственных отношений.
Механизм реализации международного договора представляет собой совокупность органов государственной власти (как федеральных, так и субъектов Федерации), органов местного самоуправления, в необходимых случаях учреждений и организаций, которые участвуют в реализации международного договора, а также нормативно-правовых актов органов власти по вопросам, входящим в их компетенцию, направленных на выполнение международных договоров.
При рассмотрении вопроса о выполнении международных договоров, как правило, выделяют правовой и организационно-исполнительный (или организационно-распорядительный) механизмы.
Отметим, что четко различать правовой и организационно-исполнительный механизмы реализации невозможно, да и этого не требуется. Эти механизмы должны быть согласованы и гармонизированы между собой, только таким способом можно обеспечить эффективное выполнение международных обязательств. Невозможно рассматривать меры правового характера, не касаясь организационно-исполнительных мер, также и организационно-исполнительные меры неосуществимы без определенных правовых решений.
Следует отметить, что согласно Федеральному закону «О международных договорах Российской Федерации» международные договоры России заключаются на трех уровнях: от имени РФ (межгосударственные договоры), от имени Правительства РФ (межправительственные договоры), от имени федеральных органов исполнительной власти или уполномоченных организаций (договоры межведомственного характера).
Таким образом, в российскую правовую систему входят три типа международных договоров, которые в широком смысле все являются межгосударственными договорами, т.е. международными договорами государства как субъекта международного права, которое и несет ответственность за их выполнение.
Основная нагрузка по реализации международных договоров ложится на органы исполнительной власти, т.е. министерства и ведомства. Ю.А. Тихомиров справедливо считает, что деятельность министерств и ведомств в сфере реализации международных договоров нуждается в совершенствовании. К сожалению, функции по выполнению международных договоров РФ практически не отражены в положениях о министерствах. Существует недооценка данной сферы и некоторая бессистемность в реализации международных норм.
Анализ положений о федеральных органах исполнительной власти (к ним относятся федеральные министерства, федеральные службы и федеральные агентства) дает нам основания для вывода о том, что функции по выполнению международных договоров РФ в положениях об этих органах практически не установлены. Все это не может не сказаться на эффективной реализации международных обязательств, которая в настоящее время носит стихийный и не систематизированный характер.
Представляется, что функция по реализации международных договоров РФ должна быть отражена во всех положениях о федеральных органах исполнительной власти.
Существенным фактором эффективности реализации международных договоров РФ является учет такой формы государственного устройства, как федерация. Согласно п. «о» ч. 1 ст. 72 Конституции РФ выполнение международных договоров Российской Федерации относится к сфере совместного ведения РФ и субъектов РФ. В развитие этого конституционного положения в Федеральном законе «О международных договорах Российской Федерации» установлено, что органы государственной власти соответствующих субъектов РФ обеспечивают в пределах своих полномочий выполнение международных договоров РФ (п. 3 ст. 32).
Эти положения чрезвычайно важны для эффективного выполнения международных договоров РФ, так как согласно ст. 29 Венской конвенции «международный договор обязателен в отношении всей территории государства-участника, если иное намерение не явствует из договора или не установлено иным образом».
Указанная выше конституционная норма находит свое развитие и в законодательстве субъектов РФ. Так, в Законе Республики Саха (Якутия) от 29 июня 2006 г. 357-З N 727-III (в ред. Закона РС (Я) от 19 июня 2008 г. 577-З N 45-IV) «Об охоте и охотничьем хозяйстве» установлено, что «к полномочиям органов государственной власти Республики Саха (Якутия) в области охраны и использования объектов животного мира, отнесенных к объектам охоты, относятся: участие в выполнении международных договоров Российской Федерации в области охраны и использования объектов животного мира, отнесенных к объектам охоты, в порядке, согласованном с федеральными органами исполнительной власти, выполняющими обязательства Российской Федерации по указанным договорам».
Участие субъектов РФ очень важно для эффективной реализации международных обязательств России, а в некоторых случаях необходимо, так как отдельные международные договоры РФ не могут быть реализованы только федеральными органами, а некоторые из них прямо предусматривают участие органов субъектов Федерации.
Так, в Соглашении между Министерством внутренних дел РФ и Министерством общественной безопасности КНР о сотрудничестве органов внутренних дел и органов общественной безопасности приграничных регионов обоих государств от 26 июня 2002 г. предусмотрено, что «стороны уполномочивают реализовывать настоящее Соглашение следующие органы внутренних дел и органы общественной безопасности приграничных регионов:
а) с Российской Стороны: Министерство внутренних дел — Республики Алтай, Управления внутренних дел Приморского и Хабаровского краев. Амурской и Читинской областей. Еврейской автономной области;
б) с Китайской Стороны: Управления общественной безопасности провинций Хэйлунцзян и Цзилинь, Автономного района Внутренняя Монголия и Синьцзян-Уйгурского автономного района».
В силу того что международные договоры обязательны для государства в целом, а не только его отдельных органов (как федеральных, так и региональных), то и нормативно-правовые акты субъектов РФ должны быть согласованы с международными договорами России.
Это касается как нормативно-правовых актов, принятых по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов РФ, так и нормативно-правовых актов, которые субъекты Федерации принимают по вопросам своего собственного ведения. Такой подход обусловлен ст. 27 Венской конвенции, которая устанавливает, что «участник не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения им договора».
В связи с тем, что нормативно-правовые акты как федерального, так и регионального уровня должны быть согласованы с международными договорами РФ, можно сказать, что международные договоры гармонизируют федеральное и региональное законодательство. Российская Федерация, как и любое другое федеративное государство, не вправе делать ссылки на законодательство субъектов Федерации с целью невыполнения обязательств, вытекающих из международных договоров.
Достаточно сложным представляется вопрос, связанный с органами местного самоуправления. В соответствии со ст. 12 Конституции РФ «местное самоуправление в пределах своих полномочий самостоятельно. Органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти». Как уже было сказано, международный договор обязателен для государства в целом, т.е. для всех его органов, как центральных, так региональных и местных. В соответствии с Конституцией РФ органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти. В связи с этим возникает вопрос: как такая конституционная норма может повлиять на выполнение международных обязательств РФ?
Ранее мы отмечали, что государство не вправе ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения договора. Эта общепризнанная норма международного права распространяется на любой нормативно-правовой акт государства, будь то конституция, закон, акт президента или правительства, нормативно-правовой акт органа субъекта федерации или органа местного самоуправления.
Исключение составляет лишь случай, предусмотренный ст. 46 Венской конвенции, в соответствии с которой «1. Государство не вправе ссылаться на то обстоятельство, что его согласие на обязательность для него договора было выражено в нарушение того или иного положения его внутреннего права, касающегося компетенции заключать договоры, как на основание недействительности его согласия, если только данное нарушение не было явным и не касалось нормы его внутреннего права особо важного значения. 2. Нарушение является явным, если оно будет объективно очевидным для любого государства, действующего в этом вопросе добросовестно и в соответствии с обычной практикой».
Таким образом, следует исходить из того, что нельзя оправдать невыполнение международных обязательств ссылкой на решения органов местного самоуправления даже в случае, когда последние, в соответствии с национальным законодательством, не входят в систему государственных органов. «Если власть федеративного государства распространяется на всю его территорию, — пишет В.Е. Чиркин, — то она должна распространяться и на муниципальные образования низового уровня».
В том числе это касается и ответственности государственной власти за реализацию международных обязательств на уровне местного самоуправления. Федеральный закон «О международных договорах Российской Федерации» предусматривает добросовестное выполнение международных договоров РФ, а его нормы, как и нормы любого другого российского закона, должны соблюдаться и органами местного самоуправления.
Конечно, участие органов местного самоуправления в реализации международных обязательств государства не является основной функцией этих органов, но по мере необходимости они должны принимать участие и в выполнении международных обязательств России. Следует согласиться с И.И. Лукашуком, который писал: «На местные органы власти распространяется общее правило — их поведение квалифицируется как поведение государства, которое несет ответственность в случае, если это поведение нарушает международные обязательства. Положение это нашло общее признание государств».
В связи с этим следовало бы дополнить ч. 4 ст. 7 Федерального закона от 6 октября 2003 г. N 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» указанием на то, что муниципальные правовые акты не должны противоречить общепризнанным принципам и нормам международного права и международным договорам РФ.
Также в Федеральном законе «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» следует отразить, что в необходимых случаях органы местного самоуправления в рамках своей компетенции участвуют в реализации международных обязательств РФ.
Остается открытым вопрос о том, кто осуществляет контроль за соответствием муниципальных правовых актов международным договорам РФ? Представляется, что такими полномочиями должно быть наделено Министерство юстиции РФ. Однако действующее законодательство таких полномочий не предусматривает.
В связи с этим Министерство юстиции РФ следовало бы наделить полномочиями по осуществлению контроля за соответствием муниципальных правовых актов международным договорам РФ, что способствовало бы более качественному выполнению международных обязательств РФ и согласованности российской системы права с нормами международного права, признаваемыми Россией в качестве обязательных.
В реализации международных обязательств государства участвуют различные государственные органы, а также учреждения и организации. Спектр органов государственной власти, которые могут быть привлечены к выполнению международных обязательств, достаточно обширен. Это органы законодательной власти, исполнительной, судебной, а также органы власти субъектов РФ и местного самоуправления.
Такой порядок вещей обусловлен тем, что каждый из органов наделен собственной компетенцией, решает поставленные для него цели и задачи, выполняет строго определенные функции.
При реализации международного договора государство исходит из содержания конкретного договора и определяет органы, которые будут выполнять такой договор. Так, для реализации некоторых международных договоров требуется принятие нового законодательства или обновление старого, что предполагает участие органов законодательной власти в их реализации, так как без принятия соответствующих законов выполнение отдельных международных договоров невозможно.
В качестве примера можно привести мероприятия по совершенствованию российского законодательства, проводимые РФ в целях реализации Конвенции Организации Объединенных Наций против коррупции от 31 октября 2003 г. и Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию от 27 января 1999 г.
В некоторых случаях, например при присоединении к многостороннему международному договору, уже вступившему в силу, РФ может приводить свое законодательство в соответствие с таким договором еще до выражения согласия на его обязательность. В таком случае, когда такой договор вступит в силу в отношении РФ, последняя сможет эффективно его реализовывать, так как необходимая нормативно-правовая база будет подготовлена и соответствовать международному договору, поэтому государство избежит проволочек, связанных с созданием необходимой нормативной базы, и добросовестно выполнит свои обязательства.
Очевидно, что принятие необходимых законодательных и подзаконных нормативно-правовых актов для реализации международных договоров не должно затягиваться. Иначе международный договор не реализуется, и в этом случае нарушается принцип «Pacta sunt servanda» — «Договоры должны соблюдаться». По справедливому мнению Г.В. Игнатенко, «следует предусмотреть необходимость согласования положений законодательства с договорными обязательствами одновременно или почти одновременно с вступлением в силу соответствующего договора».
Органы исполнительной власти играют важную роль в выполнении международных договоров РФ. Так, например, Президент РФ и Правительство РФ принимают меры, направленные на обеспечение выполнения международных договоров РФ (п. 1 ст. 32 Федерального закона «О международных договорах»). Кроме того, согласно ст. 21 Федерального конституционного закона от 17 декабря 1997 г. N 2-ФКЗ «О Правительстве Российской Федерации» Правительство РФ обеспечивает выполнение обязательств РФ по международным договорам, а также наблюдает за выполнением другими участниками указанных договоров их обязательств.
Таким образом, Правительство РФ наделено необходимыми полномочиями, связанными с обеспечением выполнения международных договоров РФ. Однако реализация этих полномочий затруднена тем, что РФ является участницей примерно 20 тысяч международных договоров, заключенных на разных уровнях. Обеспечивать выполнение такого массива международно-правовых актов одному государственному органу весьма проблематично.
В связи с этим целесообразно, чтобы Президент РФ и Правительство РФ занимались бы обеспечением межгосударственных и межправительственных международных договоров, а министерства и ведомства, а также уполномоченные организации обеспечивали бы выполнение международных договоров межведомственного характера.
В этом отношении представляет интерес ст. 34 Закона Республики Беларусь «О международных договорах Республики Беларусь», которая устанавливает: «Президент Республики Беларусь, Национальное собрание Республики Беларусь, Совет Министров Республики Беларусь и руководители государственных органов Республики Беларусь, руководитель департамента государственного органа, к компетенции которых относятся вопросы, содержащиеся в международных договорах межведомственного характера, в пределах своей компетенции принимают меры для обеспечения исполнения международных договоров Республики Беларусь путем принятия соответствующих решений».
Большую сложность представляет вопрос об участии в реализации международных договоров РФ учреждений и организаций. Данный вопрос не урегулирован в российском законодательстве. В правовой науке он также не получил должного исследования. Однако участие организаций, предприятий и учреждений в реализации международно-правовых норм обусловлено многими международными договорами. Например, ст. 7 Конвенции о борьбе с допингом в спорте от 19 октября 2005 г. предусматривает: «Государства-участники обеспечивают применение настоящей Конвенции путем, в частности, координации действий внутри страны. Для выполнения своих обязательств согласно настоящей Конвенции государства-участники могут использовать антидопинговые организации, а также спортивные учреждения и организации».
Представляется интересным зарубежный опыт законодательного регулирования участия организаций и учреждений в реализации международных обязательств. В части 3 ст. 41 Закона Республики Армения «О международных договорах Республики Армения» установлено, что «коммерческие и некоммерческие организации, учреждения, а также физические лица Армянской Стороны и другой стороны международного договора в порядке, установленном законодательством или иными правовыми актами Республики Армения и другой стороны, могут по договору участвовать в выполнении указанного договора, если их участие вытекает из этого договора».
Таким образом, в необходимых случаях, государство может привлекать к реализации международных договоров учреждения и организации. Такие отношения выстраиваются на основе гражданско-правовых договоров и регулируются нормами гражданского права. В частности, ст. 763 — 768 ГК РФ предусматривают заключение контрактов на выполнение подрядных работ для государственных или муниципальных нужд. Как отмечают М.И. Брагинский и В.В. Витрянский, такие контракты призваны удовлетворить интересы РФ или субъекта РФ. В нашем случае подобные гражданско-правовые контракты будут заключаться с целью выполнения международных договоров РФ и, соответственно, удовлетворять интересы РФ, связанные с действиями на международной арене и проведением внешней политики государства.
В целях реализации международного договора государство уже в рамках внутригосударственных отношений заключает договоры гражданско-правового характера, которые имеют важное значение для выполнения его международных обязательств. Можно констатировать, что в современном мире субъекты внутригосударственных отношений участвуют в договорном процессе все более активно, а их интересы учитываются при разработке проектов международных договоров.
На наш взгляд, совершенно прав Ханс Корелл — заместитель Генерального секретаря ООН по правовым вопросам, который считает: «В сегодняшнем мире нет значительной деятельности, будь то на индивидуальном уровне или на уровне государств, которая осуществлялась бы вне влияния какого-либо договора».
Вместе с тем, опосредованно участвуя в реализации международных обязательств, учреждения и организации не становятся субъектами международного права, не приобретают международной правосубъектности, а остаются субъектами внутригосударственного права. Юридические или физические лица, вступая в гражданско-правовые отношения с органами государственной власти, несут ответственность за невыполнение таких договоров в соответствии с гражданским законодательством. Тогда как государство, в случае невыполнения или ненадлежащего выполнения международного договора, может быть привлечено к международно-правовой ответственности.
Таким образом, международный договор порождает ряд правоотношений, к которым относятся отношения, регулируемые нормами международного права, а также и внутригосударственные правоотношения. Во внутригосударственных отношениях участвуют органы государственной власти, субъекты федерации, органы местного самоуправления, а в некоторых случаях юридические и физические лица. Однако сам международный договор налагает обязательства на государство в целом, а не его отдельные органы, физических и юридических лиц. В процессе реализации договора государство определяет механизмы, которые следует задействовать для выполнения международных обязательств.
Из вышесказанного следует, что круг органов и организаций, участвующих в выполнении международного договора, намного шире, нежели круг органов, обладающих правом от имени государства заключать международные договоры.
Несомненно, актуальным остается вопрос о принятии федерального закона о реализации международных обязательств РФ. Нужен ли вообще такой закон в РФ или же для эффективной реализации международных договоров РФ достаточно действующих нормативно-правовых актов?
Как уже говорилось, Федеральный закон «О международных договорах Российской Федерации» в самых общих чертах касается вопросов выполнения международных договоров, посвящая этому всего лишь четыре статьи (ст. 31 — 34). Нормы, посвященные реализации международных договоров, находятся в различных нормативно-правовых актах, к ним относится: Конституция РФ, федеральные конституционные законы, федеральные законы, указы Президента РФ и постановления Правительства РФ, акты министерств и ведомств, нормативно-правовые акты субъектов Федерации. Ряд вопросов разрешается в практике государственных органов и не имеет своего законодательного урегулирования.
О необходимости принятия закона о реализации международных обязательств говорил еще в 1998 г. Ю.А. Тихомиров. На наш взгляд, сфера, связанная с выполнением международных обязательств, в частности обязательств, вытекающих из международных договоров, должна быть четко регламентирована, выработаны механизмы реализации, определен круг государственных органов, обеспечивающих выполнение международных договоров, предусмотрена ответственность должностных лиц, координация деятельности федеральных и региональных органов (в необходимых случаях и органов местного самоуправления), информационное обеспечение, отчеты министерств и ведомств перед Президентом РФ и Правительством РФ по вопросам выполнения международных договоров, сотрудничество государственных органов с учреждениями и организациями, доведение до сведения граждан информации, касающейся международных договоров, особенно договоров, затрагивающих права и свободы человека и гражданина, более последовательное официальное опубликование международных договоров и т.д.
Предлагаемый нами закон мог бы касаться реализации межгосударственных и межправительственных международных договоров, а, учитывая особенности международных договоров межведомственного характера, вопросы, связанные с выполнением этого вида договоров, можно было бы отразить в постановлении Правительства РФ.
Возможно внести дополнения и в действующий Федеральный закон «О международных договорах Российской Федерации» и дополнить раздел «Выполнение международных договоров Российской Федерации» нормами, посвященными реализации международных договоров.
В настоящее время реализация международных договоров РФ законодательно не урегулирована, основная масса вопросов разрешается практикой органов власти, а население нередко вообще не знает о международных договорах, которые затрагивают их права и свободы. Современные условия диктуют необходимость выверенных подходов к выполнению международных договоров, их законодательное отражение.
Соединенные Штаты Америки по форме государственного устройства являются централизованной федерацией, страной, где политические и экономические полномочия осуществляются на основании решений федеральных органов исполнительной власти.
Правовая доктрина США различает несколько школ права: школу естественного права (natural law school), школу позитивистского права (positivist law school), реалистическую школу (realist law school).
Доктрина школы естественного права основана на положении о том, что государство и правовая система представляют собой отражение всеобщих моральных и этических принципов, присущих человеческой природе. Естественное право в правовой иерархии стоит выше права, установленного государством, т.е. позитивистского права, нормы которого, если они противоречат естественному праву, физические лица могут не исполнять. Таким образом, естественное право укрепляет легитимность позитивистского права, которое, в свою очередь, основывается на естественном праве, вытекает из него и в случае коллизии с естественным правом теряет свою легитимность и подлежит изменению.
Позитивистская школа понимает под правом совокупность издаваемых государством нормативных актов и исходит из верховенства закона, действующего в данном обществе и в данное время. Кредо позитивистов: «Законы, каковыми бы они ни были, должны исполняться. При несовершенстве законов они могут быть скорректированы или заменены в установленном порядке».
Реалистическая школа права, популярная в США в 20 — 30-х годах XX в., утверждает, что нет двух одинаковых судебных дел, каждое дело уникально по набору обстоятельств. «Судья принимает решение с позиций собственных свойств личности, ему нет смысла примеривать реальные факты к абстрактной норме, а нужно каждый раз принимать во внимание специфические обстоятельства конкретного дела с учетом экономической и социальной ситуации в стране». Можно предположить, что эта доктрина объективно была направлена и против механического применения судебных прецедентов.
Кроме того, правовая система США различает право материальное (substantive law) и процессуальное (procedural law).
К материальному праву относятся нормы, которые устанавливают, определяют, описывают или изменяют права и обязанности сторон правоотношений.
Процессуальное право устанавливает методы обеспечения прав, содержащихся в материальных нормах. В круг норм процессуального права включены нормы, касающиеся обращения в суд, подготовки необходимых исковых документов, подведомственности дел тем или иным судам, представления доказательств.
Главный источник правовой системы США — так называемое общее, прецедентное право, доставшееся Соединенным Штатам в наследие от Великобритании с колониальных времен.
Другим важным источником выступают законы, издаваемые Конгрессом, а также законодательство штатов. К источникам права относятся и Конституция США, и конституции штатов. На базе их норм образуется конституционное право. И наконец, источниками права являются подзаконные акты, издаваемые исполнительной властью. Совокупность норм, содержащихся в этих актах, составляет административное право.
Судебная система в США состоит из двух частей — федеральной системы и систем штатов. По сути, речь идет о «вертикальном» разделении судебной власти в федеративном государстве. При этом федеральная система не является вышестоящей по отношению к судам штатов; все 52 системы (включая, систему федеральную и систему округа Колумбия) — самостоятельны и независимы. Высший орган для них — Верховный суд США, по крайней мере в тех случаях, когда в деле задействованы федеральные законы.
Правовая система США на заре своего становления была подвержена влиянию колониальных переселенцев, имевших свои обычаи и традиции. Американская система судов в отличие от централизованной системы Англии имеет федеральные суды и суды штатов, которые в пределах своей юрисдикции рассматривают дела и создают прецеденты. Поэтому в США получило развитие самостоятельное федеральное прецедентное право и прецедентное право штатов. «Каждая из высших судебных инстанций штатов, так же как и Верховный Суд США, сами по себе, независимо друг от друга определяют свое отношение к прецеденту и тем самым вырабатывают собственные особые правила его применения».
И федеральная судебная система, и судебные системы штатов являются многоуровневыми. Низовым звеном выступают суды (trials courts), в которых осуществляется процесс доказывания. Решения этих судов обжалуются в вышестоящей инстанции — в апелляционных судах; решения последних обжалуются в верховных судах штатов или в Верховном суде США.
Решения низовых судов штатов, как правило, не предаются огласке, за исключением, может быть, Нью-Йорка и еще небольшого числа штатов, в которых иногда публикуются отдельные выдержки из некоторых решений. Решения апелляционных судов публикуются в сборниках (Reports) соответствующего штата, а также в разнообразных неофициальных собраниях.
Юрисдикция суда штата ограничена территорией данного штата. Соответственно, в его юрисдикцию по кругу лиц входят резиденты штата, а по кругу вещей — собственность, находящаяся на его территории. В некоторых случаях при определении юрисдикции суда действует так называемый закон длинной руки: юрисдикция суда штата может распространяться и на ответчика — нерезидента штата, если он каким-либо образом связан со штатом.
Судебный прецедент
Общее право сложилось в средневековой Англии, где еще в XI в. появились королевские суды, использовавшиеся как средство объединения страны, создания единого правового поля. Этими судами на основе местных обычаев со временем были выработаны нормы, которые стали обязательными на всей территории страны; их совокупность и составила общее право.
В стремлении обеспечить единообразное применение норм общего права по всей стране судьи зачастую использовали при схожих обстоятельствах ссылки на ранее принятые судебные решения — прецеденты. Любое обоснованное отступление от прецедента также становилось прецедентом. Фактически судьи творили право. Поэтому общее право называют «правом судей».
Практика выносить судебное решение по делу, основываясь на прецедентах, стала краеугольным камнем американской судебной системы. Считалось, что, основываясь на ранее вынесенных решениях, судьи делают право предсказуемым, стабильным и эффективным.
Правовое обоснование судебного решения — это мыслительный процесс, посредством которого судья гармонизирует свое решение с ранее принятым решением по аналогичному делу. Приемы такой мыслительной работы могут быть самыми разнообразными. Например, при формулировании решений очень часто используется метод аналогий. Если обстоятельства идентичны, судья выносит такое же решение, как и по предыдущим аналогичным делам. Если же в рассматриваемом деле имеются отличающиеся или какие-то особенные, уникальные обстоятельства по сравнению с прецедентом, то судьи могут применять другие нормы, а не нормы прецедентов.
Основополагающим его принципом является принцип следования судебному прецеденту Stare Decisis, суть которого сводится к тому, что суды при рассмотрении дел обязаны следовать ранее установленным судебным решениям по аналогичным делам.
Принцип следования судебному прецеденту в США имеет свои особенности. В частности, судебная практика характеризуется гибким применением этого принципа, приспособлением его к политическим и социально-экономическим условиям. Высшие суды страны не считают себя связанными своими собственными судебными решениями, это также связано с системой государственного устройства государства.
Поскольку штаты Америки суверенны, и данное правило относится к компетенции штатов лишь в пределах судебной системы этого штата. Его обязательность в юридическом плане практически мало чем отличается от добровольного восприятия судьями доктрины прецедента.
Исторически заимствованная США англосаксонская система Common Law, согласно которой суд при постановлении решения опирается в большинстве случаев не на писаный закон или статью кодекса, а на ранее принятое судебное решение по сходному делу, способствовала созданию специфического типа законности, а именно законности в форме прецедента.
Частое обращение судов в условиях прецедентной системы к широким и не всегда логически оправданным аналогиям приводило к смешению правовых и моральных норм и тем самым позволяло превращать мнение суда о господствующей морали в действующую норму права, на основе которой принимается решение суда по конкретному делу.
При такой форме законности американский суд наряду с функцией применения права неизбежно наделяется и функцией правотворчества. Система Common Law приводила к тому, что провозглашаемый американской правовой идеологией принцип законности, предполагавший в классическом виде господство единой и устойчивой системы санкционированных верховной властью общеобязательных норм права, в условиях США никогда не имел под собой реальной почвы.
Американский юрист Д. Фрэнк, излагая господствующую в XIX в. позицию, писал: «Судьи никогда не делают и не будут делать законы, т.е. нормы права. Эти нормы существуют до судебных решений, предшествуют им. Судьи просто находят или открывают эти ранее существовавшие нормы. Если ранее провозглашаемая в конкретном деле норма позже отвергается судом, то неверно будет сказать, что новая норма изобретена или придумана. Следует считать, что прежняя норма никогда не существовала. Судья, провозгласивший норму в прежнем решении, видимо, имел плохое зрение, ибо допустил ошибку в «обнаружении права».
В этот период американские суды из уважения к доктрине прецедента с ее принципом Stare decisis (оставаться верным и не нарушать установленный порядок вещей) не так часто прибегали к прямому отречению от прецедента. Чаще всего такое отречение практиковалось путем косвенного выхолащивания неугодных положений.
«Судьи, — писал Фрэнк, — несомненно, создают нормы права, которые отражают их взгляды относительно желательной социальной политики. В них судьи пытаются выразить мнение общества относительно того, что является справедливым и выгодным».
В отличие от законодательных органов суды, по мнению американских идеологов, непосредственно сталкиваются с жизнью — реальными социальными конфликтами и противоречиями. Он лучше знает, что является социально выгодным на нынешний день. Отсюда демократическая идея передать суду широкие полномочия по правотворчеству, что фактически приводит к отказу от ранее провозглашенного принципа законности как законодательно оформленной системы всеобщих и обязательных правовых предписаний.
Юристы США понимают, что нынешняя практика американских судов весьма далека от теории прецедента, ибо судьи умело пользуются достаточно разработанными еще в прошлом веке методом «стерилизации» прецедентов. Современные теоретики права предлагают просто отказаться от изживающей себя системы «теологической выработки догматов» (Холмс), «судейского субъективизма» (Аллен), «повторения набожных псалмов» (Рейдин).
Прецедентное право — результат активной и плодотворной деятельности американских судов, магистратуры. Новая качественная роль судебного решения заключается в том, что Конституция США имеет прямое действие и, в отличие от Англии, суды при толковании казуса обращаются непосредственно к ее тексту. В прецедентном массиве США существует большой диапазон в выборе вариантов судебных решений и большая гибкость в выборе санкций. Принципиальная часть работы по формированию прецедента как источника федерального права падает на долю Верховного суда, решения которого составляют действующее конституционное право.
Юридическая система США позволяет Верховному суду рассматривать конституционность принятых Конгрессом и утвержденных Президентом законов, точно так же, как и законодательство, изданное в различных штатах. Явно, что когда компетентная законодательная власть издает закон в согласии с конституцией, суды не могут нарушать его и обязаны исполнять.
Специфика закона даже с точки зрения его конструкта определена особенностями функции: его элементами являются субъективные права и обязанности. «Внутри родового строя не существует вопроса, является ли участие в общественных делах, кровная месть или уплата выкупа за нее правом или обязанностью. Цивилизация даже круглому дураку разъясняет различия и противоположности между ними, предоставляя одному классу почти все права и взваливая на другой почти все обязанности».
Довольно часто американский суд, главным образом — Верховный суд США, решает, что тот или иной прецедент больше не может применяться по какой-то причине (техническое несовершенство нормы, социальные изменения и т.п.). Обычно такого рода случаи сразу же получают публичный резонанс, как это было, например, с делом «Brown v. Board of Education of Topeka», 1954.
В этом случае Верховный суд США отступил от «руководящего» прецедента 1896 г. «Plessy v. Ferguson», постановив, что раздельное обучение белых и афроамериканцев изначально нарушает равноправие граждан и поэтому неконституционно. Так возник новый прецедент, благодаря которому началась перестройка соответствующих сторон системы образования.
В случае коллизии прецедентов или при отсутствии необходимого прецедента суды, формулируя решение, принимают во внимание множество различных факторов и обстоятельств, включая принципы права, существующие статуты, правовые и научные доктрины, политику государства.
Конституция США предусматривает, что судебная власть распространяется лишь на дела, решаемые по закону и праву справедливости, возникающие на основе Конституции, законов США и заключаемых ими международных договоров, а также на ряд других дел и на споры, в которых США являются стороной, на споры между двумя и более штатами, между штатом и гражданами другого штата, и другие им подобные дела.
Иными словами, согласно Конституции судебная власть США выполняет чисто судебные функции. Фактически же она наряду с судебными осуществляет в лице Верховного суда США одновременно и правотворческие функции.
С другой стороны, Конгресс США, будучи высшим законодательным органом страны, осуществляя согласно теории разделения властей на федеральном уровне сугубо законодательные функции, в то же время в случаях, предусмотренных Конституцией, уполномочен осуществлять и судебные функции.
Ему, а точнее — его верхней палате — Сенату, согласно Конституции США принадлежит исключительное право осуществления суда в порядке импичмента. В силу этого тем более важным представляется констатировать тот факт, что принцип разделения властей не является жестким и абсолютным принципом. Он весьма гибок, условен и относителен.
Следовательно, и все выводы, аргументы или просто умозаключения, базирующиеся на нем или производные от него, должны быть весьма гибкими, условными и относительными. Не в последнюю очередь это касается утверждения о том, что признание судебной практики в качестве источника российского права будет противоречить принципу разделения властей.
В связи с тем что любое судебное решение может быть аннулировано Верховным судом в случае признания его противоречащим конституционной норме, множественность юрисдикции порождает многочисленные судебные отчеты, что, в свою очередь, влияет на преподавание права и ведет к составлению «частных кодификаций» по различным сферам права.
Частные кодификации представляют собой или собрание формулировок и отдельных примеров, иллюстрирующих правовые принципы, опирающиеся на прецедентное право США в целом, или примерные кодексы и своды унифицированных норм в форме, полностью пригодной для того, чтобы быть принятыми законодательным органом в качестве соответствующего закона. Американские судьи, которые обучались по методу обращения к практике и знакомились с частными кодификациями, склонны концентрировать свое внимание на текущих потребностях, в какой-то степени напоминая этим французских судей.
Начиная с XIII — XIV вв. прецеденты публиковались в специальных ежегодниках (Year Books), представлявших собой неофициальное собрание судебных решений. В XVI в. их заменили другие неофициальные сборники. В настоящее время публикация и классификация прецедентных норм осуществляются Американским институтом права в специальных сборниках (Restatements of the Law). Институт был образован в 20-х годах XX в. В его состав входят ученые-юристы, судьи, практикующие адвокаты. Сборники классифицированы по разделам: договорное право (contracts), деликтное право (torts), представительство (agency), доверительная собственность (trusts), право собственности (property), возмещение ущерба (restitution), обеспечение обязательств (security), процесс вынесения решений (judgments) и коллизионное право (conflicts of laws).
Законодательство
Вторым важным источником американского права являются статутное право, правовые нормы, устанавливаемые законодательными органами. На протяжении всей истории существования Конгресс США и законодательные органы штатов играли активную роль в создании правовых норм, регулирующих жизни общества. Это значительно дополняло свод норм, создаваемых судебными прецедентами.
Законодательство американского права представлено Конституцией страны, конституциями штатов, федеральными законами, законами штатов, кодексами (Consolidated law) или кодексами законов США (United States Code Annotated) — систематизированными собраниями действующих законов США, цель которых — классифицировать, но не систематизировать законы.
Среди федеральных законов центральное место занимает Конституция США. Общепринято закон рассматривается в странах общего права как нечто чуждое общему праву, способное только вносить в право некоторые дополнения, но Конституцию США нельзя рассматривать под таким углом зрения. Она — Основной закон и является выражением общественного договора, который объединяет граждан, и легитимации власти; это закон, определяющий сами устои общества.
Нормативные правовые акты органов исполнительной власти представляют собой третий и постоянно возрастающий по своему значению источник американского права. Основой такого направления деятельности федерального аппарата управления являются полномочия, делегируемые органам исполнительной власти законодательными органами. На практике административные акты (приказы, директивы, инструкции), принимаемые с целью конкретизации и детализации законов, во многих случаях их подменяют.
Следует заметить, что сфера законодательного регулирования как на федеральном уровне, так и на уровне штатов постоянно расширяется. Соответственно, уменьшается — по глубине воздействия и по охвату — сфера действия общего права. При этом общее право по-прежнему остается существенной частью правовой системы США. Более того, даже в тех вопросах, где на смену прецедентному регулированию пришло регулирование законодательное, суды часто обращаются к общему праву как к руководству по применению и толкованию законов.
Суды воспринимают законы в качестве кодификаций общего права. При толковании писаной конституции судом основное внимание обращается на термины, которыми пользовались ее составители, а нормы прецедентного права, разъясняющие значение этих терминов, играют вспомогательную роль. «Основной проверкой конституционности является сама Конституция, а не то, что мы о ней написали», — заявляют судьи Верховного суда.
Следующей причиной, объясняющей, почему американские суды, в частности Верховный суд США, не приняли английское правило о безусловной обязательности отдельно взятого решения, является наличие в них дел, затрагивающих вопросы конституционного характера. В целом представляется ясным, что жесткое правило соблюдения прецедента не подходит к толкованию конституции, которая должна отвечать меняющимся обстоятельствам жизни общества и государственной политики. «Слова, разумные и справедливые в одно время, могут стать неверными и вредными в другое».
Обычай и право справедливости
Обычай — четвертый источник американского права (Custom). Его значение второстепенно и не идет в сравнение с основными источниками американского права. Американское право не является правом обычным. Хотя такое мнение возникает у многих европейских юристов, потому что они придерживались альтернативы: право может быть либо основанным на кодексах, либо неписаным, и, следовательно, американское право никогда не было обычным — это право судебной практики.
Вместе с тем обычай сыграл большую роль в становлении и эволюции правовой системы США. В течение всего XIX в. американские штаты постепенно воспринимали у Великобритании судебную систему, состоящую из сочетания общего права и права справедливости (equity law). Некоторые штаты, например Арканзас, сохранили две судебные системы (суды общего права и суды справедливости) в раздельном состоянии. Сегодня отличие судебного процесса по общему праву от процесса по праву справедливости состоит в том, что рассмотрение дела в порядке общего права проходит либо в присутствии присяжных (jury), либо без них, а в порядке права справедливости осуществляется только судьями, хотя судья вправе в этих случаях сформировать коллегию присяжных, имеющую консультативные полномочия.
Право справедливости, таким образом, — это отрасль права, основанная на понятиях справедливого и честного суда, применяющего такие средства защиты прав, которые отсутствуют в общем праве, например: исполнение в натуре (specific performance), нарушенного договорного обязательства, судебный запрет (injunctions) на те или иные действия (бездействие) лица, аннулирование (rescission) договора или обязательства по договору. Аннулирование договорных обязательств предписывается судом с целью вернуть стороны к положению, существовавшему до заключения договора, восстановить статус-кво.
Суды справедливости своими прецедентами постепенно дополняли общее право. Их свобода принятия решений была значительно большей, чем у судов общего права. Определяющую роль в принятии решений играли так называемые максимы права справедливости (equitable maxims), своего рода «принципы» права справедливости.
Международные договоры в праве и юридической практике США
Одним из наиболее важных аспектов проблемы действия норм международного права в рамках правовой системы США является вопрос о роли и значении международных договоров (treaties) в процессе возникновения и осуществления субъективных прав и обязанностей конкретных субъектов.
Как отмечает профессор Д. Бедерман, «независимо от того, идет ли речь о юридическом споре, вызванном авиационной катастрофой, для разрешения которого могут быть применены положения Варшавской конвенции по унификации некоторых правил, касающихся международных воздушных перевозок, или о защите прав человека, гарантированных Пактом о гражданских и политических правах, во всех этих случаях одним из ключевых вопросов является вопрос о возможности использования соответствующих международных договоров в качестве источников правовых норм, накладывающих юридические обязательства на стороны судебного процесса, происходящего на территории Соединенных Штатов».
Отвечая на данный вопрос, большинство американских исследователей придерживаются точки зрения, что международные договоры, а также содержащиеся в них права и обязанности не являются эксклюзивной прерогативой правительственных юристов и способны в большинстве случаев непосредственно наделять полномочиями и обязывать конкретные лица или организации. В обоснование этого тезиса ими делаются ссылки на Конституцию США и судебную практику, в рамках которой было произведено толкование многих положений документа. В американской правовой доктрине и правоприменительной практике всегда существовало четкое разграничение между отношением к положениям международных договоров и нормам международного права обычного характера. Более того, сам термин «международное право» используется в юридической литературе и нормативных документах Соединенных Штатов для идентификации главным образом обычных международно-правовых норм.
Американские юристы отмечают, что Конституция Соединенных Штатов ничего не говорит о том, «является или нет обычное международное право частью права, как оно соотносится с конституционными положениями и политическими институтами; представляет ли оно собой федеральное право или право штатов; имеют ли федеральные суды юрисдикцию по рассмотрению споров и противоречий, возникающих на основе международного права.
Конституция также не определяет соотношение международных договоров и обычного права друг с другом… Ее положения не содержат прямых указаний для судов относительно того, каким правом должны руководствоваться судьи в случае, когда акты Конгресса или действия Президента вступают в противоречие с положениями международных договоров и принципами международного права». Именно поэтому, как и в случае с международными договорами, существующий в настоящее время в США механизм реализации обычных международно-правовых норм в рамках американской правовой системы был сформирован судебной практикой.
«Международное право — часть нашего права, и оно должно устанавливаться и применяться судами соответствующей юрисдикции… В этих целях они должны руководствоваться не положениями международного договора, национального исполнительного и законодательного акта или судебного решения, а обычными нормами цивилизованных государств и, в качестве доказательства их наличия, работами тех юристов и комментаторов, которые имеют многолетний опыт исследований в данной области.
Наиболее предпочтительной точкой зрения в современных условиях, — отмечает Д. Бедерман, — является точка зрения о том, что обычное международное право представляет собой часть федерального права. Признание обычного международного права в качестве составной части федерального права США не предполагает безусловного приоритета обычных международно-правовых норм над другими федеральными источниками. Поэтому американские суды при возникновении соответствующей коллизии могут разрешить конкретный спор не на основании обычной нормы международного права, а в соответствии с вынесенным ранее судебным решением или действующим нормативно-правовым актом Соединенных Штатов».
В Конституции США термин «договор» упоминается несколько раз.
Раздел 10 ст. I устанавливает: «Ни один из Штатов не имеет права заключать договоры, вступать в любой союз или конфедерацию».
Раздел 2 ст. II предусматривает, что Президент США «будет иметь право заключать договоры с совета и одобрения Сената, выраженного двумя третями голосов присутствующих сенаторов».
Раздел 2 ст. III распространяет судебную власть США «на все дела, разрешаемые по закону и по справедливости, которые могут возникнуть из этой Конституции, законов Соединенных Штатов и из договоров, которые заключены или могут быть заключены США».
Однако наиболее важными в контексте рассматриваемой проблемы являются положения ст. VI, содержащие так называемую верховную клаузулу (supremacy clause): «Конституция и законы Соединенных Штатов, которые будут издаваться в исполнение ее, равно как и все договоры, которые заключены или будут заключены Соединенными Штатами, должны считаться верховным законом страны, а судьи в каждом Штате должны подчиняться этому закону, даже если некоторые положения Конституции или законов какого-либо штата находятся в противоречии с ним».
Американская Конституция на момент ее принятия не содержала каких-либо критериев, позволяющих отграничить международные договоры, нормы которых имели прямое действие внутри Соединенных Штатов, от соглашений, такой силой не обладающих. Такие критерии были сформулированы позднее американскими судебными органами в рамках доктрины «самоисполнимых» договоров (doctrine of self-executing treaties) на основе толкования соответствующих положений Конституции США.
С того времени в американской юридической практике стали признаваться различия между «самоисполнимыми» и «несамоисполнимыми» договорами. Разграничение международных договоров сегодня во многом зависит от усмотрения судебных органов Соединенных Штатов и требует в каждом конкретном случае тщательного анализа текста договора. Последний важен еще и потому, что в рамках одного и того же международного соглашения одни его положения могут быть признаны «самоисполнимыми», а другие — нет.
Кроме проблемы разграничения «самоисполнимых» и «несамоисполнимых» международных договоров американская юридическая практика постоянно сталкивается с вопросом о том, имеют ли положения международных договоров преимущество перед нормами федеральных законодательных актов США в случае возникновения противоречия между ними.
Ведь формально в соответствии со ст. VI Конституции Соединенных Штатов они обладают одинаковой юридической силой. Указанная проблема решается в США при помощи выработанного судебной практикой правила «последнего по времени акта» (last-in-time rule), основные тезисы которого сводятся к следующему: «Если более поздний по времени принятия договор вступает в противоречие с ранее принятым федеральным законом, то договорные положения отменяют действие соответствующего национального правового акта, но только в том случае, если нормы договора являются «самоисполнимыми».
В том же случае, когда нормы международного договора «несамоисполнимы», они не будут иметь никакого преимущества до тех пор, пока Конгресс США не примет в рамках процесса имплементации договора новый федеральный законодательный акт».
Ситуация становится гораздо более сложной, когда последний по времени принятия федеральный закон вступает в противоречие с ранее принятым международным договором. В подобных случаях американская юридическая практика, как правило, исходит из того, что Конгресс США вправе отвергнуть или аннулировать внутригосударственный эффект международных обязательств США.
При этом, однако, специально подчеркивается, что, хотя положения международного договора перестают обладать обязывающей силой для американских судов или административных органов, они сохраняют свою юридическую силу в международном плане.
Что касается последствий прекращения или нарушения действия норм международных договоров какой-либо из сторон договора, то американская юридическая практика исходит из того, что подобные действия не влекут автоматического прекращения действия договора в качестве «верховного закона страны», и он будет выступать в этом качестве до тех пор, пока компетентный государственный орган исполнительной власти США не примет решения об окончании или приостановлении его действия.
Значительная часть международных договоров заключается вне рамок процедуры, определенной ст. II Конституции Соединенных Штатов. Количество такого рода актов, получивших наименование «исполнительные соглашения» (executive agreements), стало стремительно увеличиваться начиная с 30-х годов XX в.
В американской юридической практике различают два вида исполнительных соглашений. Первый из них — исполнительные соглашения Конгресса (Congressional Executive Agreements).
Они представляют собой разновидность законодательных актов, принятие которых обусловливается международными обязательствами США. Эти документы утверждаются большинством голосов Палаты представителей и Сената и подписываются Президентом. Одобрение Конгрессом исполнительных соглашений представляет собой альтернативу процедуре заключения международных договоров в соответствии со ст. II Конституции и довольно часто используется в тех случаях, когда возникают серьезные сомнения в том, что тот или иной международный договор будет ратифицирован Сенатом.
Именно этим фактом можно объяснить то обстоятельство, что участие США в Северо-Американском договоре о свободной торговле и Всемирной торговой организации было оформлено посредством исполнительных соглашений Конгресса. Несмотря на то что право Конгресса принимать исполнительные соглашения прямо не предусмотрено в Конституции США и выводится теоретиками и практиками только на основе толкования ее положений, ни один американский суд до сих пор не признал противоправность существования таких актов.
Второй вид исполнительных соглашений — исполнительные соглашения Президента США (Presidential Executive Agreements), которые он, как правило, заключает без участия Конгресса или Сената в областях, определенных в американской Конституции в качестве сферы его исключительных полномочий. Следует признать, что право Президента и Конгресса США на заключение международных исполнительных соглашений вне рамок процедуры, предусмотренной ст. II американской Конституции, до сих пор остается достаточно противоречивой областью права и судебной практики.
Как и международные договоры, исполнительные соглашения часто становятся объектом судебных споров о правомерности их заключения, толковании их норм, а также об их действии во времени, пространстве и по кругу лиц.
Итак, источниками международного права США являются:
1) международные конвенции, где слово «конвенция» синонимично слову «соглашение».
Соглашения заключаются как двусторонние, так и многосторонние;
2) обычаи международного права;
3) общие принципы права;
4) юридические решения;
5) письменные источники школ международного права, относящиеся ко вторичным источникам права, характеризуемые как «публицистические материалы, имеющие высокое качество работы».
В США никогда не проводилась работа по систематизации нормативных актов и судебных решений по вопросам образования ни законодательными органами (официальная), как во Франции, или России, ни неправительственными организациями (неофициальная), как в Италии и странах Латинской Америки.
Адекватная или адаптированная к правовой системе Америки систематизация и кодификация законодательства проводятся как на федеральном уровне, так и на уровне штатов. Имеются три официальных сборника федеральных законов. Полностью тексты законов публикуются в двух из них.
В США сложилась дуалистическая система взаимодействия прецедентного права с законодательным. В статутном праве США встречается немало кодексов, которых не знает английское право. Особой формой кодификации в США стало создание так называемых единообразных законов и кодексов, цель которых — установить возможное единство права. Единообразные законы и кодексы не следует смешивать с частными систематизациями прецедентного права, с многотомными изданиями — «Сводами судебных прецедентов».
В настоящее время в кругах юридической общественности США дискутируются два основных подхода к упорядочению законодательства. Одни пытаются доказать преимущества кодификации законодательства, основы для которой заложены единообразными законами и наличием хорошо разработанных модельных кодексов. Другие считают рациональным создание компилятивных сборников судебных решений.
Они полагают, что американское право в силу динамичности и разнообразия правовой регламентации никогда не сможет достичь такой степени стабильности, при которой станет возможным создание кодексов. Консолидация отличается от кодификации тем, что консолидировать можно лишь статутное право, т.е. законы и подзаконные акты, в то время как кодифицировать необходимо весь правовой блок — законодательство и судебные прецеденты.
Очевидно, что институт тюремных «понятий» как свод неформальных правовых норм зародился на основе норм естественного права человека, и в частности, таких, как право на жизнь, право на свободу, право на удовлетворение своих физиологических, духовных и социальных потребностей, право на свободу выбора и невмешательства в частную жизнь, право иметь и отстаивать перед окружающими свое мнение и т.п. »
Живи сам и не мешай жить другим» — вот один из постулатов естественного права человека. Однако его следует дополнить словами: «Не мешай жить другим до тех пор, покуда они не мешают жить тебе». Вот в этом дополнении и кроется, на наш взгляд, основная причина возникновения конфликта трансформированных в «понятия» норм естественного права с нормами права государственного. Ведь закон един, а его моральных оценок множество.
Мы разделяем точку зрения Р.Б. Головкина, который совершенно справедливо, по нашему мнению, полагает, что «современная наука уже не может не учитывать сложную и подчас противоречивую структуру морального феномена, тем более что он, на наш взгляд, всеми своими «частями» взаимодействует с другими нормативными системами.
Конечно, вопрос о том, как именно складываются взаимосвязи между одновременно сосуществующими моральными идеалами и правом, очень сложен. Он еще ожидает подробного изучения. Сейчас же мы можем отметить только то, что многоаспектность морали, противоречивость, возникающая между разными составляющими ее полиструктурной природы, оказывает влияние на взаимодействие между правом и моралью в сторону усиления противоречий между ними».
И наконец, мы полностью солидарны с автором в том, что «наиболее показательны в этом отношении взаимосвязь морали преступного мира в условиях пенитенциарной системы и права. Здесь, как представляется, содержится «пик противоречий» между правом и моралью».
Мораль осужденных подчинена системе четких правил, основанных на принципах поведения сформировавшихся за всю историю существования тюрем и других подобных им заведений. Отношения, существующие в среде осужденных, не только порождены, но и регулируются всей системой наработанных веками моральных ценностей.
Эти же моральные нормы лежат в основе непримиримого антагонизма осужденных, и в особенности «воров» и лиц из их окружения, по отношению к сотрудникам правоохранительных органов. Наиболее ярко этот антагонизм проявляется в отношении тех сотрудников (судей, прокуроров, следователей, оперативных работников, сотрудников исправительных учреждений и т.п.), которые осуществляют привлечение лиц к уголовной ответственности и исполнение уголовного наказания.
Наряду с этим своей наивысшей точки этот антагонизм достигает в том случае, если вышеуказанные сотрудники правоохранительных органов допускают субъективное, предвзятое отношение к подозреваемым, обвиняемым, подсудимым или осужденным. Психологически человек устроен так, что почти всегда пытается оправдать свои противоправные поступки виктимным поведением жертвы, сложившимися обстоятельствами и т.п.
Очевидно, следует согласиться с тем, что вряд ли найдется сколько-нибудь значительное количество осужденных, полагающих, что в отношении их судом был вынесен справедливый приговор, и уж тем более мало кто из осужденных верит в то, что порядок и условия отбываемого ими уголовного наказания субъективизированно не искажаются администрацией исправительного учреждения.
Этот субъективный подход, по мнению осужденных, посягает на тот минимум оставшихся у них и положенных им по закону естественных прав.
Конфликт естественного и позитивного права возникает уже на стадии совершения лицом общественно опасного и противоправного деяния. Однако следует уточнить, что оценочное осознание этого деяния со стороны лица, его совершившего, может иметь неоднозначный характер.
Например: «Я украл — меня поймали.
Виноват, взял чужое» или: «Я украл — меня поймали.
Плохо организовал сокрытие следов преступления. В следующий раз буду осторожнее и внимательнее» или другой вариант: «Я взял то, что по праву принадлежит мне, а меня обвиняют в краже чужого имущества. Несправедливо». Таким образом, субъективное отношение человека к содеянному формирует его дальнейшее отношение к санкциям, применяемым к нему со стороны государства.
Далее во время уголовного судопроизводства человек пытается всеми законными и незаконными способами отстоять свои естественные права перед государством. И великое благо, если человеку в этот период попался добросовестный, объективный и беспристрастный следователь и судья.
Однако на стадии вынесения судебного решения, в частности обвинительного приговора суда, с новой силой может разгореться конфликт между естественным правом человека и позитивным правом государства. В основе этого конфликта лежит такое понятие, как справедливость.
Общеизвестно, что квинтэссенцией уголовно-процессуальной деятельности суда является вынесение законного, обоснованного и справедливого решения, направленного на восстановление прав потерпевшей стороны и наказание подсудимых. Вот тут-то и кроется, на наш взгляд, еще одна причина конфликта между позитивным правом государства и естественным правом человека.
Критерии законности и обоснованности судебного решения более или менее сносно прописаны в нормативных актах. Со справедливостью дело обстоит похуже. При всем многообразии и противоречиях находящихся в постоянном развитии общественных отношений, их диалектике отдельные жизненные ситуации, подпадающие под сферу деятельности уголовного права, и выносимые по ним судебные решения могут иметь неоднозначные оценки (от полного одобрения до полного неприятия) как со стороны осужденных, так и со стороны других лиц. Но как бы то ни было, когда после всех обжалований решение суда остается в силе, оно подлежит исполнению, и тут уже никто не может помешать водворению осужденного в зону.
И вот с этим чувством обиды, несправедливости, нарушения его естественных прав человек прибывает в исправительное учреждение, назначенное ему по приговору суда от имени государства. С чем же он сталкивается здесь, очутившись во враждебном мире, окруженный решетками локальных участков, забором из колючей проволоки, с вышками часовых по углам и круглосуточным надзором со стороны бдительной и не всегда дружелюбной, зато всегда готовой наказать его за малейшие провинности администрацией?
Ведь, даже получив, по его мнению, несправедливый приговор суда, осужденный, прибыв для отбывания наказания в исправительное учреждение, вправе ждать к себе справедливого отношения со стороны администрации последнего. Однако и здесь его ожидания зачастую не оправдываются. Понятия о справедливости, как мы помним, у всех разные. Администрация исправительного учреждения не вникает во все тонкости предшествовавшего осуждению уголовного процесса и уж тем более в оценку доказательств, да это, впрочем, и не ее функция.
Она имеет перед собой преступника априори, которому судом уже определен вид и размер наказания, а ей остается лишь исполнить его. Однако и тут не все так просто. Администрация состоит из людей, эти люди субъективны, и у них, в свою очередь, тоже имеется собственное понятие справедливости.
В практике работы в СИЗО автора этих строк был случай, когда уволенный в запас из армии молодой парень — бывший солдат вместе с несовершеннолетним братом украл в деревенском магазине пять бутылок вина, чтобы продолжить вечеринку по поводу своего возвращения со службы домой и получил за это преступление пять лет лишения свободы. В это же время и в этом же учреждении содержался осужденный П., изнасиловавший свою малолетнюю дочь и уже после этого совершивший разбой, который был приговорен судом к восьми годам лишения свободы. Оба были осуждены законно, обоснованно и… по мнению многих сотрудников СИЗО, несправедливо!
Зачастую в этом и в ряде других случаев администрация следственного изолятора, исправительного учреждения начинает сама «нивелировать» приговор суда, руководствуясь собственным пониманием справедливости. В то же время, как правило, в основе хорошего или плохого отношения к осужденному лежит один критерий — лоялен или не лоялен осужденный к администрации исправительного учреждения. Отсюда льготы, послабления, УДО, закрывание глаз на мелкие проступки или, наоборот, ШИЗО, ПКТ, взыскания.
Осужденный расценивается как хороший или плохой по принципу лояльности к администрации или, более того, по принципу личной преданности хозяину, «куму», начальнику отряда и т.д. Даже если чей-либо «любимчик» попал в нехорошую историю, связанную с нарушением режима отбывания наказания, то его покровитель старается замять это дело, «спустить на тормозах», «отмазать» своего человека.
Как и в любом другом коллективе, в исправительных учреждениях таких людей не любят, считают их лизоблюдами и стукачами. Такое положение вещей не добавляет уважения к администрации со стороны как отрицательно настроенных, так и занимающих нейтральную позицию осужденных.
Отбывание наказания в исправительных учреждениях, как любое другое наказание, всегда насилие. Насилие над человеком вызывает вполне естественное с его стороны сопротивление по отношению к тем, кто его осуществляет.
Насилие и сопротивление насилию порождают конфликт, в основе которого лежат две разные правовые идеологии, базирующиеся на нормах естественного и позитивного права, рассматриваемые каждым из участников конфликта через субъективную призму справедливости.
Данное противоречие и обусловило, на наш взгляд, возникновение «тюремных понятий» и производных от них «воровских» законов как неформальной правовой основы защиты от «несправедливого» применения позитивных норм права.
Исторический опыт создания текстов законодательных документов, получивший признание и апробацию, является безусловной ценностью не только в научном плане. Исследование технико-юридического, стилистического оформления законодательных текстов является важным потому, что дает возможность проследить эволюцию формы внутреннего (содержательного) и внешнего (структурного) выражения законодательного правила, чем облегчается понимание закономерностей структурирования правовых величин в современной законодательной практике. Кроме того, такой исторический опыт представляется чрезвычайно интересным и как замечательная иллюстрация русской государственной и общественной жизни, нравов российского общества.
Технико-юридическим вопросам правотворческой деятельности в целом внимания уделялось (по объективным причинам) немного. Те отдельные правила, которые формулировались в виде законодательных норм, отражали главным образом потребности не только и даже не столько собственно законотворческие. На протяжении всего XVIII в. внедрялись (и это нашло принципиальное отражение в законодательстве) по меньшей мере два «сквозных» нововведения: во-первых, согласование национальной традиционности во всех проявлениях социальной жизни, включая правовую сферу, с поиском приемлемых западноевропейских норм, и, во-вторых, реформирование русского литературного языка. Эти нововведения не обошли и технико-юридическую область законотворчества.
Наиболее очевидным внешним проявлением заимствования западноевропейской политической формы стало нормативное обоснование идеи государственного интереса: общее благо культивировалось Петром I и его преемниками вместе с призывами к пожертвованию личными, частными интересами ради целей военного, промышленного, образовательного, культурного развития государства и просвещения ее подданных. В законодательстве это нашло отражение в расширении сферы нормативной регламентации (понимание общей пользы далеко не сводилось к констатации идиллических представлений о всеобщем благоденствии), значительно разнообразившейся формально-источниковой базе. Наряду с указанными статьями в законодательстве множатся регламенты, положения, грамоты, учреждения, наказы.
С именем Петра I справедливо связываются многие новшества, введенные в государственную жизнь России. Немалым было его участие и в модернизации технико-юридической практики в законотворчестве. Так, реформы начала XVIII в. существенно затронули русскую словесность.
Закон, предписания законодательного акта не существуют вне языкового выражения: язык является той знаковой системой, которая выражает содержание воли законодателя — творца права. Язык — это еще и важнейший элемент национальной идентичности. А символы языка — алфавит и шрифт — играют ключевые роли в процессе формирования идентичности. Поэтому вмешательство государственной власти в вопросы языка, орфографии — явление частое и вполне объяснимое.
Процесс нормирования стилистической системы русского языка, начатый при Петре I, продолжался все XVIII столетие. В орбиту этого процесса, начатого как русификация церковнославянского языка, были втянуты разнообразные экспериментаторские проекты: заимствование иностранных (главным образом западноевропейских) словоформ, введение новаторских лексических единиц и т.п.
Переход от церковнославянского языка к русскому языку, тому, «которым говорят», от славянской книжной традиции к живой русской речи довольно скоро показал стилистическую и грамматическую ограниченность народно-разговорной русской речи и русской письменности: косвенно на это обращали внимание В.К. Тредиаковский, М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков. Поэтому очень скоро возникла и другая проблема — необходимость уйти в книжных литературных текстах от стилистики «пишущегося разговора».
В языковой культуре на протяжении всего XVIII в. присутствовали различные «жанровые» пласты, относящиеся в то же время к языку официальной сферы. В поэтических и в прозаических, включая документальные тексты, произведениях стало заметно проявление нового, своего рода «синтетического» языка. Объяснялось это довольно просто: отказ от преимущественно церковной старославянской лексики в пользу более простой, ясной стилистики, с одной стороны, и обширное заимствование иностранной специальной лексики — с другой, породили такое смешение языковых форм, что иногда русские тексты напоминали плохой перевод иноязычных источников.
Даже первые из более или менее успешных литературных и драматургических опытов были не столько попыткой формирования собственно российской словесности, сколько подражанием западным, прежде всего французским, образцам, переживавшим в XVIII в. расцвет. Некоторую отсталость языковых форм российской стилистики объясняют отсталостью отечественных «слова и мысли», что в целом видится справедливым — социальное и культурное развитие страны не имело, как правило, современного вербального сопровождения: летописные и иные аналогичные источники использовали архаичную стилистику, литература существовала главным образом в эпической форме и не всегда фиксировалась письменно, в других жанрах использовался церковный стиль.
В законодательных памятниках петровской эпохи неслаженность письменной речи особенно заметна. Объяснение тому видится в том, что как раз в это время язык закона претерпевает известное преобразование через преодоление книжно-славянского стиля и сближение лингвостилистических элементов официально-деловой речи. Кроме того, происходит пополнение языка значительным количеством иноязычных заимствований, которыми выражались предметы и явления из сферы административной и судебной деятельности, общественно-политической, научной жизни, военного и морского дела.
Верно подмечено, что законодательство Петра, особенно в первые два десятилетия царствования, составлялось из писем, главным образом из его писем. Дружескими или интимными они были только к самым близким. Но даже к близким соратникам «дружеская» часть письма содержалась в приписке или вложенной в письмо записке. Большая часть писем — это «указы, выраженные в эпистолярной форме».
Позднее, в 1724 г., император меняет свое отношение к письмам и дает распоряжение относительно содержания частной переписки: в ней не дозволялось сообщать о тайных государственных делах. Однако лингвистическая схожесть языка деловой и личной переписки оставалась заметной на протяжении всего XVIII в.
Попытки нормировать вопросы техники законодательного творчества хотя и единичные, но уже предпринимались. Чаще в документах ограничивались рекомендациями для какой-либо узкой области юридической техники, но и закрепление таких рекомендаций было вкладом в дело упорядочения законосоставительной практики. Например, Генеральный регламент — документ, составлением которого занимался лично император Петр I, — касался и вопросов законодательной техники.
Во всех формах письменного общения культивировалась лексика деловой речи: образцом выступал язык, как считают исследователи, делопроизводства в Посольском приказе, в силу того что составление документов для дипломатических целей проводилось с особенным старанием, тщательно выверялся синтаксический строй текста, с учетом того, чтобы в последующем его можно было без специальных усилий перевести на иностранные языки. Позднее ведущей становится тенденция доступного с точки зрения понятности выражения мысли: писать «внятно» становится основным требованием Петра как к чиновникам-составителям деловых бумаг, так и переводчикам.
Объяснение тому, что в целом архитектонике и стилистике законодательных актов и юридических текстов отводилось немного внимания, находим и в особенностях повседневной делопроизводственной практики в государственных учреждениях. Введенная при Петре I коллегиальность в отсутствие реальной возможности обеспечить всех членов присутствия коллегии письменными материалами приводила к тому, что тексты обсуждаемых документов зачитывались секретарем, членами коллегий воспринимались на слух, а подготовка окончательной редакции осуществлялась большим штатом канцелярских служащих, писцов, от добросовестности которых в конечном счете зависело содержание окончательного текста документа (часто — законодательного акта).
Действительно, типографский набор применялся лишь в отношении документов, тиражирование которых предполагалось в довольно значительном числе экземпляров, а техника переписывания деловых бумаг гусиными перьями на толстой и шершавой бумаге делала этот труд чрезвычайно утомительным.
Доступность текста для понимания обеспечивалась главным образом техническими приемами членения письменного текста: выделением абзацев, пунктов, использованием разных шрифтов и т.п. Петр I, увлеченный западной культурой и западными «технологиями», стремился к вестернизации и на законооформительской стезе. Следует отдать должное великому реформатору в том, что его избирательность при заимствовании образцов из западных наук (как и искусств), хотя она и отражала предпочтения и симпатии самого императора, основывалась на чутком восприятии того, что может «прижиться» на русской почве, а что будет отторгнуто как чужеродное. Заимствование западного опыта осуществлялось никак не на уровне сущностных смысловых и содержательных образцов, а лишь только — технологических приемов, инструментария и средств.
Между тем следует специально отметить, что сложившаяся к XVIII в. российская законодательная практика если и признавала «технологическую обработку» нормативного документа как неизбежную составляющую законодательного текста, то не считала ее необходимым элементом законосозидающей деятельности, поскольку формализованный визуально и стилистически текст неизменно сопровождается стремлением к максимально возможной условности его содержания, эмоциональной «сухости» текста.
В России долгое время легкость восприятия текста считалась второстепенной по отношению к описанию деталей и образов, выявлению глубинных смыслов. В этих условиях изучение, обучение и воспроизведение правил законодательной стилистики не только не предполагались; законописание не считалось сколько-нибудь нужным навыком, так как грамотность сама по себе предполагала освоение словесности на уровне, позволяющем овладеть стилистикой во всем многообразии ее экспрессии. Выразительность текста никогда не увязывалась с внешней гармоничностью его формы.
С начала XVIII в. положение меняется. Стремление Петра I к единообразной внешней форме, строгой, отточенной стилистике, а на их основе — к облегченной доступности восприятия выливалось в его разрозненные наставления по оформлению текстов законодательных актов. Его же идеей было введение в школах специального длительного обучения стилю речи. Но переход в письменной речи на «нормальную» лексику, «простое русское слово» требовал времени, серьезной научной проработки. Начавшая активно практиковаться книжная форма изложения русскоязычных текстов требовала создания нового литературного языка с унификацией грамматических правил, норм синтаксиса. Изменения затронули все средства языковой семиотики — и лексические, и морфологические.
Рекомендации о правилах законописания исходили не только от монархов. Например, принципы, которыми при издании законов должен руководствоваться монарх, разрабатывал В.Н. Татищев. Законы, по его мнению, необходимо согласовывать с пониманием справедливости и общей пользы. Кроме того, составление законов должны осуществлять «в законах искусные» и «отечеству беспристрастно верные» специалисты. В качестве обязательных требований к действующим законам Татищев выдвигал требование «внятного… сложения» закона (закон должен быть написан понятно, т.е. языком, на котором говорит большая часть народа), соответствие закона естественному праву (закон должен защищать позитивные ценности: зло не должно быть под защитой закона).
В общей структуре законодательной комиссии времен Екатерины II, которая должна была осуществить подготовку проекта общегосударственного уложения, кстати, предусматривалось образование специальной экспедиционной комиссии, которая после получения текстов проектировавшихся законоположений для включения их в текст нового уложения должна была единообразно оформлять их «по правилам языка и слога, не переменяя самого существа дела». Кроме того, эта комиссия выступала и своеобразным экспертом: замеченные в ходе работы противоречия самой экспедиционной комиссией исправляться не могли, но о них обязательно следовало сообщать в дирекционную комиссию, которая являлась координатором работы всей екатерининской комиссии.
В отличие от Петра I, мало считавшегося с чьим-либо мнением, Екатерина II признавала, что на законотворческом поприще успеху дела заинтересованное участие специалистов будет только споспешествовать. «Мы ничего лучше не делаем, как то, что делаем вольно, непринужденно и следуя природной нашей склонности», — обоснованно считала Екатерина II.
Кстати, регламент деятельности екатерининской комиссии — Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения — один из тех немногих более или менее полноценных документов, которым осуществлялось методическое сопровождение законопроектной работы. Его полезность для подготовки законопроектов оставалась значимой еще многие годы. Как инструкция для ведения технико-содержательной работы над законопроектом Наказ обеспечивал потребности стилистической, лингвистической, а отчасти и структурной работы над проектами законодательных документов.
Необходимость такого руководства для работы над текстами новых законов, а также в ходе проводившейся в начале XIX в. систематизации законодательства была признана с самого начала. Более того, «книгу оснований права» в виде отдельного законодательного акта предполагалось разработать и включить в текст планировавшейся общей Книги законов в качестве отдельной — одной из первых — части. Но довольно скоро после начала работы было признано, что эта — «труднейшая» — часть Книги законов требует особенной осторожности в «выборе, изложении и объяснении предметов», составляющих сферу данного закона, и политической обоснованности.
К концу екатерининского правления претерпевают изменения структура построения законодательного акта, последовательность расположения обязательных реквизитов. Известно и о языковой реформе конца XVIII в. В 1796 г. подведомственным Правительствующему Сенату лицам было сообщено о рекомендации «во отношениях ваших… и во все судебные места по каким бы то ни было делам изъяснялись самым чистым и простым слогом, употребляя всю возможную точность и стараясь изъяснить лучше самое дело, а высокопарных выражений, смысл потемняющих, всегда избегать!», а в 1797 г. императором Павлом I была проведена отмена употребления некоторых слов.
Цель ее современники оценивали как замену (или запрещение) словоупотребления главным образом в области политики. Например, слово «отечество» повелением императора заменялось на «государство», «граждане» — на «жители или обыватели», «пособие» — на «помощь», «преследование» — на «посланной в погоню», «приверженность» — на «привязанность или усердие»; о слове «общество» было сказано: «этого слова совсем не писать». Но наряду с заменой политических терминов отменялись и некоторые другие, например вместо «выполнение» предписывалось употреблять «исполнение», а вместо «врач» и «степень» соответственно «лекарь» и «класс».
В конце XVIII — начале XIX в., в карамзинско-пушкинскую эпоху, литературная форма русского языка сложилась как «синтаксически достаточно сложная, интеллектуализированная и более всего приспособленная для выражения отвлеченного содержания в новых жанрах и стилях». Высокая синтетичность русского письменного языка сохранилась до сих пор; именно этим свойством языка ныне порождается большинство дефектов законов, выявляемых в процессе проведения лингвостилистической экспертизы.
Реформированный в течение XVIII в., в том числе на «подражательной» основе, русский язык начала XIX столетия — это уже в значительной мере тот «великий и могучий», который показал очевидные преимущества и достоинства языка и словесной культуры. Не случайно одним из первых авторов, показавших мощь русского языка, был Министр юстиции Г.Р. Державин.
В течение XVIII в. произошли большие изменения в общественном быте. Многочисленные преобразования алфавита, изменение летоисчисления и другие реформы общесоциальной значимости сказались на терминологическом оформлении законодательных актов.
Отдельные правила законодательной техники вырабатывались по ходу кодификационной работы по составлению сначала отраслевых актов (уголовного, торгового уложений), затем Свода законов Российской империи. Одним из создателей русского юридического языка первой половины XIX в. Е.А. Скрипилев считал М.М. Сперанского: «большой ковач слов», Сперанский давал современникам примеры того, как применять юридическую терминологию.
Уже в начале XIX в. настойчиво отмечается мысль, что «отличительной чертой совершенства законоположения» служит расположение его норм «по правилам строгой систематической методы». Но, несмотря на констатацию такого подхода в качестве ключевой задачи, технико-юридическая проработанность актов, обеспечивающих государственные преобразования Александра I в начале XIX в., незначительно отличается от той, которая характеризует более ранний период.
Впрочем, недостатки технико-юридической проработанности законодательных текстов того периода возникали главным образом из-за особенной интенсивности общей работы: она была значительной по объему, часто для подготовки актов определялись предельно краткие сроки. Поэтому иногда приходилось выбирать между содержанием проекта и качеством его текстуального исполнения.
Разработчики законопроектов из Комиссии составления законов выбирали, как правило, первое, при этом всякий раз в отчетах замечая: «Недостатки, которые могут открыться в вышеозначенных проектах, не будут касаться самого существа оных, но разве только порядка в изложении оных и образа выражения, что, конечно, Комиссия впоследствии… исправит надлежащим образом».
С течением времени закон и его технико-юридическое исполнение становятся предметом внимания не только официальных кругов, но и специалистов из числа ученых. Современники нового российского законодательства, формируемого с 30-х гг. XIX в., были настолько внимательны к текстам действующих законов, что не оставляли без строгой оценки не только такие серьезные погрешности в их текстах, как устарелость, неполнота, казуистичность, бессистемность, но и неясность и тяжеловесность языка и даже несамобытность законодательного документа.
Например, в качестве недостатков Свода гражданских законов, размещавшихся в части 1 тома X Свода законов Российской империи, называли большое количество определений частного характера, при отсутствии тех необходимых общих положений, которые могли бы служить целям юриспруденции и судебной практики в целом, а не только указания на содержание нормы, заключенной в той или иной статье.
«Тяжеловесность» языка российских законов главным образом объяснялась продолжающимся широким использованием церковнославянского языка, который в официальной письменной речи сохранял преобладание, распространенным использованием славянских наречий, иноязычных заимствований чуждых языков. Кодификация 30-х гг. XIX в. не сумела избежать этого недостатка официального языка, борьбу с которым начинал еще Петр I, однако некоторое исправление ситуации все же происходило.
«Известно, что наш деловой язык не отличается совершенством и далеко отстал от языка литературного. Бездна слов, никогда не встречающихся в общежитии и книге, как, например, поискуемый, гвалтовно и самоправно, обольно, дельчий акт и проч., обороты, в которых не соблюдены иногда и первоначальные правила грамматики, озадачат хоть кого от непривычки», — замечает автор официального издания в середине XIX в. Правда, при этом он делал оговорку: «Разумеется, я не говорю о высших учреждениях».
Трудности применения языковых средств в законопроектной работе и в XIX в. часто объясняли неприспособленностью русского языка к «науке правоведения». «Приспособление» языка к официальной стилистике проходило постепенно. Поэтому и спустя столетие после петровских указаний об упрощении языка закона составители законодательных текстов, преодолевая объективные трудности, стремились бережно относиться к текстам, «избегать смешения слов и выражений, дабы не произвесть смешения понятий».
Определенные нарекания вызывали и другие параметры технико-юридического оформления законодательства. Например, отсутствие должной системности. Но бессистемность, или погрешности структурирования текста закона и систематизации законодательного материала, также отмечавшаяся исследователями, в условиях немногочисленности единопредметных актов преодолевалась правоведами, а также юристами-практиками и иными правоприменителями легче, чем другие недостатки.
Еще одно замечание о несамобытности, ненациональности, приписываемых в качестве дефекта русским законам. Оно основывалось на практике создания кодифицированных актов, проведенной М.М. Сперанским, как известно, активно заимствовавшим законодательный материал из аналогичных актов, действовавших в европейских государствах, учебников немецких специалистов-правоведов и др.
Впрочем, в заимствовании иностранных норм уличались и более поздние составители крупных кодифицированных российских законов, например редакционная комиссия Гражданского уложения, составленного в конце XIX в. с отсылками к законодательству Франции, Германии, Австрии, Сербии, Пруссии, Италии, Швейцарии, Черногории, а также гражданским законам Прибалтийских губерний, Финляндии, Польши, но при этом совсем не учитывавшего кассационную практику Правительствующего Сената, которой, в общем-то, поддерживалось в пригодном к применению состоянии российское гражданское законодательство, только лишь систематизированное, но не модернизированное в 1832 г. в части 1 тома X Свода законов Российской империи.
Безусловно, заимствование из иностранных законодательств — это в целом необходимый элемент правового развития. Исторических примеров, когда законодательный опыт одних государств служил известным правовым эталоном для других, предостаточно. Однако всякое заимствование должно осуществляться на базе и с учетом отечественного социального опыта вообще и его культурологической составляющей в частности.
Для большей иллюстративной выразительности тезиса о том, что для того чтобы сделать какое-либо явление, традиционное в одной национально-культурной среде и трансформируемое в другую, не только понятным, но и правильно понимаемым, необходим учет соответствующих цивилизационных, включая сакраментальные, условий; напомним, как звучал перевод названия первого издания пушкинской «Капитанской дочки» на японский язык: «Редкие слухи из России, или Записки о раздумьях бабочки о сердце цветка».
Образцы нормативного регулирования в других странах могут и должны быть примерами для российской правовой регламентации, но никак не ее источником. Одинаковое регулирование для стран и народов, различающихся оттенками сформировавшейся в них культурной среды, не будет являться нормальным. Национальное законодательство может стать действенным, если реально отображает ту рационально-ценностную и ту эмоционально-оценочную базу, которые составляют стержень социально-культурной и политической жизни страны.
Где-то в законодательстве больше внимания объективно уделяется культивированию добросовестности, где-то — охране человеческого достоинства, а где-то — и человеческой жизни. Условия жизни того или иного общества должны порождать законодательные нормы, а не наоборот. Не обоснованный общественной потребностью закон в лучшем случае может оказаться фикцией.
Замечания о непригодности для российского государственного опыта очевидных иностранных законодательных заимствований чаще всего были обоснованными. Нерусскость или ненациональность многих законов в XVIII в. или их проектов в начале XIX в. виделась современникам в том, что использованные в них заимствованные законодательные формулировки (статьи, нормы) предполагали наличие в России таких условий, которые в реальности не существовали.
Например, на рубеже XIX — XX вв., когда шла активная работа над проектом Гражданского уложения, планировалось введение обязательной письменной формы гражданско-правового договора в России, где доля неграмотного населения составляла более 76% от общего числа российских подданных.
Технико-юридической обработке законодательных текстов большое значение придавалось при подготовке Судебных уставов 1864 г. После того, как основные принципиальные положения актов судебной реформы были поддержаны монархом, была образована специальная комиссия под председательством государственного секретаря В.П. Буткова для подготовки окончательной редакции законов. Состав комиссии, определенный Бутковым, включал не только наиболее крупных столичных знатоков гражданского и уголовного права, но и провинциальных чиновников.
В комиссию вошли: почетный член Академии наук К.П. Победоносцев, профессор гражданского права А.И. Вицын, профессор истории русского права Н.В. Калачов, известный юрист А.А. Книрим, сенаторы М.Н. Любощинский и А.Е. Матюнин, статс-секретари Государственного совета С.М. Жуковский, С.И. Зарудный, А.П. Заболоцкий-Десятовский, председатели гражданских палат Курской, Полтавской, Черниговской губерний и др. В качестве особой процедуры при подготовке Судебных уставов был выделен юридический анализ всех статей проектов уставов с точки зрения выявления недоразумений, могущих возникнуть из-за использования неудачных выражений.
Министр юстиции Д.Н. Замятнин, видевший в обязательном проведении такой работы залог успешности общих усилий, все замечания по словесным формулировкам текста проектов уставов снабжал указанием на конкретные трудности и недоразумения, которые могли произойти вследствие нечеткого или неясного формулирования содержания статей.
Потребность в совершенствовании подходов к составлению законов, использовании достижений правовой науки и привлечении к этой деятельности представителей научной юридической мысли со временем становилась все более очевидной. К примеру, требовали глубокого теоретического осмысления и обоснования вводимые в текст законодательного акта термины и понятия.
Еще в начале XIX в. обращалось внимание на то, как часто («сплошь и рядом») авторы законодательных текстов «не удерживаются от соблазна» включить в текст законодательного акта определение юридических понятий. Законодательный документ, считали современники, это не учебник, включение юридических понятий должно всякий раз иметь объяснение с точки зрения его необходимости.
В то же время важность вопроса о юридических понятиях осознавалась уже в XVIII в., причем людьми, не являющимися специалистами в правоведении. В проекте Регламента Санкт-Петербургской академии наук, подготовленном на рубеже 1764 — 1765 гг. и написанном как один из вариантов плана переустройства Академии наук, М.В. Ломоносов так объяснял задачу академической правовой науки и ее представителей: «Юриспрудент, наподобие историографа, должен собирать все, что надлежит до российских новых и древних прав и для их объяснения, и приводить в систематическое расположение для пользы при сочинении прав российских.
Паче же всего должно юристу, яко знающему довольно философию, всякому юридическому термину изобретать и составлять точные дефиниции, полные, без излишеств, ибо употребление слов неограниченных и сомнительных и двузнаменательных производит в суде великие беспорядки и отдаляет от правды к заблуждению и к ябедам.
Оные дефиниции, надлежащие к одной материи, могут от юриспрудента, как новые изобретения, в форме диссертации Собранию быть представлены на рассуждение и по апробации оного в «Комментариях» напечатаны с оговоркою, что они не ради того изданы, дабы по ним суды производились, но ради лучшего рассуждения в установлении и поправлении впредь законов». Ломоносов исключительно точно подметил разницу между научным юридическим творчеством и практической деятельностью в области законосоставления.
Исключительное неудобство в правоприменении создавалось тем, что одни и те же понятия по-разному дефинировались в разных отраслях законодательства. Отчетливое понимание того, что вводимые в законодательство понятия призваны были обслуживать весь его массив безотносительно к отраслевой принадлежности, при наличии продолжающейся практики включения их определений в отраслевые акты, изменить правоприменительную ситуацию не могло.
Например, в гражданском законодательстве находка определялась как обретение вещи с обязательным принятием мер к поиску ее хозяина (а в случае с дорогостоящей вещью — к публично объявленному поиску), а в уголовном — иначе: просто как неизвестно кому принадлежащие деньги или вещи. Различные дефиниции одних и тех же понятий, которые встречались в актах разных отраслей законодательства, создавали крайние неудобства в правоприменении.
Поскольку законодательная норма начиная с середины 30-х гг. XIX в. подлежала дальнейшему включению в Свод законов Российской империи и ее расположение не всегда подразумевалось вместе с актом, в котором она была впервые издана, то приданием понятию своего рода универсальности попросту определялась сама возможность практической реализации нормы или акта.
Не всегда в текстах законодательных актов понятия представлялись логически завершенными. Неуказание на какой-либо из признаков предмета, явления могло быть причиной его неправильного применения. Действительно, если, например, сделки определять лишь как действия, направленные на установление, изменение либо прекращение гражданских правоотношений, то к их числу можно отнести и многие из корыстных преступлений против собственности. Такого рода огрехи легко могли быть выявлены специалистами еще на стадии подготовки законопроекта.
Или другой пример. Когда вместо определения четко устоявшегося отраслевого принципа в законе наличествуют только общие указания, косвенные характеристики. Этим недостатком грешила, например, ст. 683 части первой тома X Свода законов. Упущение законодателя тогда заставило Правительствующий Сенат — орган, уполномоченный давать официальное толкование законов, — дважды в течение года обращаться к этой статье и при этом оба раза предлагать ее толкование в совершенно противоположных смыслах.
Нужно заметить, что отдельные дефиниции, на которые предлагалось ориентироваться в правоприменении, содержались не в нормативных актах светской власти, а в иных. Например, понимание брака, которое имело общенормативное значение, определялось в Кормчих книгах.
Вопрос о целесообразности включения в тексты законодательных актов дефиниций серьезно обсуждался в связи с масштабными работами по кодификации уголовного и гражданского законодательства во второй половине XIX в. «Не дело законодателя заниматься определениями», — обоснованно утверждал в начале прошлого века В.И. Синайский.
Определения, к формулированию которых так стремятся в современном законодательстве, в значительной своей массе являются весьма неудачными. Кроме того, относясь только к данному акту, они придают законодательству совершенно ненужную, ничем не оправданную казуистичность. Не стоит упускать из виду приведенное замечание М.В. Ломоносова, что законодательный акт не учебник права и не имеет цели правового просвещения.
Включение определений в тексты законодательных актов ни тогда, ни сейчас не представляется необходимым. Более того, настоятельная потребность их невключения в тексты нормативных правовых актов предопределяется особенностями формирования статутной структуры позитивного права в странах, где его основным элементом служит нормативный правовой акт.
Структурирование всей нормативной правовой системы осуществляется посредством одновременного формирования прямых зависимостей между общими нормами и специальными, без установления каких-либо опосредующих механизмов. Поэтому принципиальной особенностью формирования статутного права является жесткая семантизация используемых в текстах правовых актов языковых единиц.
Это — непререкаемый «закон» «языка закона» в континентальном праве. Какое-либо побочное сопровождение законодательных текстов указанием на смысловое наполнение той или иной лексической единицы «утяжеляет» текст закона не имеющей практического значения информацией.
Это — в лучшем случае. А в худшем — служит «двухслойной» основой для порождения конфликта норм,
где первый слой — это объективные трудности формулирования законодательного текста, проистекающие из свойств языка (неоднозначность лексического значения многих слов, двусмысленность синтаксических конструкций и др.),
а второй — несоответствия и противоречия, которые возникают из факта существования двух норм, сформулированных с использованием различных логико-лингвистических приемов (норма-дефиниция и норма-предписание) по поводу одного и того же явления.
Другой типичный пример часто встречавшегося в практике и практически трудноразрешимого вопроса — перечни, предлагавшиеся в законодательной норме. Всякий раз при применении таких норм возникала проблема с установлением факта — примерный ли это круг вопросов или исчерпывающий. Позднее преодоление этого законодательного дефекта было предложено в Правилах изложения законопроектов 1913 г.
О том, что такое требование законодательной техники, как содержательная внятность, должно быть обязательным свойством закона, потому что это — условие его практической применимости, в конце XIX в. говорили довольно настойчиво.
В 1885 г. применительно к цивилистическому закону в связи с завершенной работой по подготовке текста проекта крупного кодифицированного акта ее автор, профессор Новороссийского университета В.В. Богишич, писал: «Постановления кодекса должны быть составлены и сформулированы так, чтобы они могли быть применяемы без труда и при помощи тех средств, которыми располагает страна… Кодекс должен быть составлен так, чтобы, не прибегая ни к какому принуждению, введение новых элементов не побуждало ни к его нарушению, ни к его обходу». Закон, если его содержание выражено доступным языком, а текст понятен, гораздо реже побуждает подданных к нигилистическому его восприятию, нежели неясный закон.
Язык закона был весьма обсуждаемой проблемой и начиная с середины XIX в. Нужно специально отметить, что с этого времени появление сколько-нибудь значительного законопроекта становилось предметом активного обсуждения, в том числе научного сообщества; живые отклики на те или иные правотворческие решения публиковали периодические издания. В свою очередь, и ученые становились объектом конструктивной критики своих коллег, если допускали огрехи, будучи членами подготовительных комиссий по работе над законопроектом. «Доставалось» от коллег и за пристрастие к заимствованной и неоправданно используемой в проектах законодательных актов (и не только в них) лексике.
Однако в большинстве случаев признавалось, что «установление терминологии дело столь трудное, что мы, приветствуя попытку перевода содействовать делу установления терминов, не ставим в упрек отдельных промахов, неизбежных в таком деле».
Не следует упускать из вида того, что иноязычные заимствования, включение в лексический состав языка новых слов происходили и раньше. Особенно интенсивно шло их освоение с начала XVIII в., когда вместе с новыми явлениями и предметами внедрялись и слова, их обозначающие. Примерно тогда же появляются и первые попытки пресечь неумеренное употребление иностранных слов, широко развернувшееся к середине столетия, когда в публикациях стали подчеркнуто использовать их русские эквиваленты.
Изданием закона преследовалась цель объявления правила социального поведения: объем затрачиваемых при этом лингвистических средств (как, впрочем, и способ внешнего структурирования текста) избирался разработчиками закона самостоятельно. Задачей законодательного текстосложения являлась подготовка понятного текста в любом целесообразном объеме: понятность текста выступала главным требованием к букве закона, вопрос же о величине, размере законодательного текста не ставился практически ни разу.
«Legem brevem esse oportet» — эта мысль Сенеки о том, что закон должен быть кратким, какого-либо заметного подтверждения в российской законодательной практике императорской эпохи не нашла.
В то же время на полноту законодательного регулирования как на необходимое свойство разрабатываемого законопроекта обращал внимание еще М.М. Сперанский, когда обосновывал одинаково значимую правоприменительную ценность как ясности в тексте закона, так и обеспечиваемой им полноты законодательного регулирования.
«Когда законы сами в себе недостаточны, тогда ясность их обнаруживает еще более их недостатки, — писал он 14 января 1828 г. — Все пропущенное, все неопределенное становится очевиднее. Сим ослабляется уважение, которое всегда должно сохранять к законам, даже и к недостаточным. Сверх сего, недостатку закона часто пособляют толкованием; но ясного толковать нельзя; следовательно, при ясных, но недостаточных законах большая часть дел осталась бы нерешенною».
Еще один вопрос — о казуистичности в законодательстве. Вообще казуистичность законодательства — свидетельство его незрелости, недостаточной исторической апробированности. О казуистичности как существенном дефекте гражданского законодательства говорили на протяжении почти всего XIX и в начале XX в. Но и эпизодическая казуистичность в целом развитого законодательства, вообще-то, могла вызывать серьезные недоразумения в правоприменительной практике. Однако иногда она диктовалась потребностью, как говорится, текущего момента. Известно, например, о почти курьезном случае, когда в начале XX в. настоящим бедствием стало травмирование детей и подростков городским рельсовым транспортом. Тогда пришлось этому вопросу посвятить отдельный закон: этот закон установил запрет мальчикам ездить на буферах вагонов трамваев.
Выработка внешних способов, приемов и приспособлений для создания норм права происходила по мере накопления опыта законодательного творчества. Пусть и не всегда усвоенный опыт оказывается однозначно подходящим для новой практики, применение эмпирически выверенных средств и методов, способов и механизмов адаптации для создания норм права оказалось подходящим и после введения в России представительных учреждений. Вместе с тем практика Государственного совета и Думы дала немало нового для дальнейшего развития законодательной техники, технологии законотворчества.
Ясность и понятность законов — всевременное требование к закону. Однако недостаточная ясность — дефект, который практически всегда присущ правовой норме; он возникает за пределами права и правовой регламентации — это имманентная особенность языкового выражения нормы права. Справедливо замечено, что попытки юристов устранять неточности в процессе создания нормативных правовых актов могут быть успешны лишь отчасти, поскольку «устранить… совершенно невозможно».
Не следует забывать и о том, что оборотной стороной рельефной определенности текста является его гибкость: законодательный текст может охватывать всю бесчисленность явлений и безграничность реальности.
Рекомендации по технико-юридическому оформлению законодательных актов, разрабатывавшиеся в ходе совершенствования законоподготовительной работы, вполне усваивались и творчески воспринимались практикой. Однако, как справедливо замечали в начале XX в., «совершенных законов, в которых была бы полная гармония между формою и содержанием, не существует». «Существование такого закона, — считал В.К. Случевский, — имело бы значение чудовища, не способного к жизни».
Смысл цели, которая должна быть решена в процессе законодательной деятельности, довольно точно обнаружен современными исследователями: «законодателю следует понять действительность и так изложить законы», чтобы формируемый ими правовой порядок проникал во все «закоулки» реальности.
В начале XX в. серьезное значение начинает придаваться оценке разноцелевых структурных частей закона. Так, присутствию в законе декларативной части давали практическое обоснование, что имело глубокий утилитарный смысл. Изложение текста законов не всегда могло быть сжатым и легко запоминающимся.
Да это и не всегда было необходимо — к зафиксированному в письменном источнике закону можно обращаться в любое время по мере надобности. Однако обязательным является усвоение и запоминание мысли, «разума» закона, его ratio legis. Этой-то цели в полной мере и отвечает включение в тексты законодательных актов вводной, вступительной части, или преамбулы, — декларации, отражающей общую концепцию и целевое назначение того или иного законодательного акта.
На протяжении почти двухсотлетнего периода с разной степенью успешности внедрялись порожденные в разные годы концепции логического, логико-психологического, логико-философского, лингвистического понимания законодательного текстосложения. Однако сколько-нибудь целостной системы на уровне теории либо практических рекомендаций, которые обеспечили бы решение возникающих практических задач, выработано не было. Впрочем, этот итог видится вполне закономерным.
Для построения любого текста, не исключая и текст закона, бывает достаточным не углубляться в анализ, например, процессов мышления или содержания знаковых форм. Многие закономерности речевой деятельности бытийствуют вне зависимости от знаний о них. В то же время и механическое объединение отдельных частных рекомендаций в общую систему существенно сказаться на качестве языкового оформления закона не может: разнохарактерные рекомендации в состоянии корректировать лишь отдельно взятые, очевидные огрехи законодательных текстов.
Законодательные акты занимают совершенно особое место и играют исключительную роль в политическом и социальном структурировании государства. Тексты законодательных актов фактически являют собой пример структурно-семиотического оформления функционирования государственной власти и социальной жизни.
Законодательный опыт Российской империи показал, что лексический подбор выражения текстов законов или внешнее их структурирование свидетельствуют о поиске не только специфических каналов выражения нормативного содержания законодательного акта, но и внешних знаковых показателей государственного властвования. Не только оформление закона, не только терминология, но и символика закона в государстве приобретает особенное социальное значение.
